Паганини лежал неподвижно, глаза закрыты, руки сложены на одеяле. Неужели он уже… ушёл? По спине Софи пробежал холодок.

Щёки маэстро ввалились, подбородок заострился – лицо стало пугающе худым, кожа пепельно-серой, не мертвенно-белой, как в те времена, когда говорили о его «трупной бледности». Хоть бы проститься успела… Но грудь виртуоза едва заметно вздымалась. Он ещё дышал!

– Со… и…

Он попытался назвать её имя? Чувствовал её присутствие?

Она вопросительно посмотрела на Ахилла и, получив кивок, робко подошла к кровати, стараясь не делать резких движений.

– Я здесь, – прошептала она.

Паганини открыл глаза, но взгляд его был устремлён в потолок, лицо оставалось бесстрастным.

Она наклонилась ниже, чтобы он мог её разглядеть. Может, их связь уже не так сильна, как ей хотелось бы?

– Это я, Софи.

Едва заметный кивок. Он снова закрыл глаза.

– Садись, – сказал Ахилл. – Я оставлю вас одних.

Софи покачала головой:

– Останься.

Как ни хотелось ей проститься с глазу на глаз, ещё больше она не хотела утомлять Никколо, если не поймёт его. Ахилл мог помочь. Да и если отец умрёт, сын должен быть рядом. Ахилл кивнул, но остался у двери. Одеяло зашуршало – Паганини разжал сложенные руки и слегка пошевелил пальцами левой. Софи подвинула стул и подложила свою ладонь под его руку. Он расслабил пальцы с лёгким вздохом – и связь между ними восстановилась.

За две недели пути она передумала обо всём: о его внезапном отъезде, о боли, о неотвеченных письмах. Столько хотела сказать – и теперь всё это казалось унесённым ветром. Неважным. Имел значение только этот миг, словам не под силу было выразить её чувства. В памяти всплывали тяжёлые и счастливые дни их короткого, но такого насыщенного романа, вместившего целую жизнь. Слёзы подступили к глазам. Она снова видела, как Паганини уезжает из Траттнерхофа в темноте, как Ахилл машет ей с его рук…

Софи моргнула, смахнула слёзы платком, который всегда носила у сердца, затем с глубоким вздохом положила его обратно – ему он принадлежал. Но Паганини резко, неожиданно сильно для своего состояния повернул голову в знак отказа.

– Нет? – удивилась она.

Он снова накрыл её руку своей.

– Мне забрать платок обратно?

Кивок. Теперь она поняла.

– Оставить на память?

Он снова кивнул, затем указал пальцем на комод у окна, где лежал его потрёпанный красный футляр для скрипки. Софи вопросительно посмотрела на Ахилла. Тот подошёл ближе.

– Принести ему скрипку?

Она догадывалась, что Паганини этого хочет. Но зачем?

– Думаю, отец хочет проститься и со скрипкой, – глухо проговорил Ахилл. – Он завещал свою любимую скрипку Генуе, где она будет выставлена в палаццо Дориа-Турси, но на ней больше никто не сможет играть. Копию же он оставляет тебе – ведь ты её создала. Ты вправе решать, кто будет играть на ней в будущем, когда настанет время, и стоит ли объявлять об этом публично. Он был бы рад, если это будут твои дети – для них скрипка и предназначалась. Главное, чтобы она оставалась в семье и никогда не продавалась. Всё это прописано в завещании. Кроме этих условий, он сделал меня единственным наследником – я получу его состояние по достижении совершеннолетия.

Софи поднялась и принесла умирающему его скрипку:

– Твоя душа – она здесь.

По его лицу скользнула улыбка. Пальцы дрогнули, словно он хотел постучать по одеялу. Она поняла – он хочет, чтобы скрипка была рядом в последний миг. Осторожно положила футляр на его хрупкое тело. Паганини вздохнул и потянулся к золотой застёжке. Софи открыла футляр и, когда он указал внутрь, достала скрипку. В горле встал ком. Двенадцать лет она не держала этот инструмент в руках – и вот возвращала его туда, где ему и положено быть.

Глаза маэстро оставались закрыты, но на лице застыла блаженная улыбка.

«Так, наверное, выглядит человек, мирно уснувший», – подумала Софи. Но Паганини снова пошевелился, снова указал на футляр. Ахилл достал смычок, собираясь положить рядом со скрипкой, – отец резко замотал головой, да так яростно, что Софи вздрогнула. Ахилл на миг растерялся, но тут же просиял:

– А, понимаю! Ты хочешь, чтобы Софи взяла смычок, да? Он не должен отправиться в музей вместе с твоей любимой скрипкой, верно?

Паганини кивнул.

– Тогда я передаю смычок Софи?

Снова кивок.

Потрясённая, Софи приняла дар, ощутив в руках гладкость дерева. Слёзы текли сами собой.

– Никколо, я обещаю хранить его как зеницу ока. Никто больше не прикоснётся смычком к твоей скрипке.

Он отрицательно покачал головой.

– Нет? – растерянно перевела она взгляд на Ахилла.

– Кажется, он хочет, чтобы ты ещё раз сыграла на ней.

Снова слабое покачивание головой.

– Не так? – Ахилл удивлённо приподнял брови. – Тогда не понимаю. До сих пор я всегда угадывал его мысли. Был уверен, что и сейчас прав. Видимо, ошибся. Отец, если бы ты мог говорить!

– Думаю, – тихо проговорила Софи, – он хочет, чтобы я сыграла на его скрипке ещё раз. Но не сейчас. А когда… – Голос её сорвался.

– Отец, ты хочешь, чтобы Софи сыграла на твоих похоронах? – мужественно произнёс Ахилл то, чего она не могла выговорить. – После этого скрипка отправится в музей, а смычок останется у Софи?

Никакой реакции.

– Отец, ты этого хочешь? Ты меня слышишь?

Ахилл беспомощно посмотрел на неё.

Она едва заметно покачала головой – ещё не готова была поверить. Но время ушло, и им не суждено было узнать наверняка, каким был последний замысел скрипача дьявола.

Софи накрыла своей рукой руку возлюбленного – так их ладони вместе легли на скрипку. Внезапно он вздохнул, из горла вырвался хриплый звук – будто пытался что-то сказать.

– Ты меня слышишь? – настойчиво спросила она. – Ты хочешь, чтобы я сыграла на твоих похоронах? Это твоя последняя воля?

Паганини с трудом немного согнул шею. Кивнул! И вдруг открыл глаза. На этот раз взгляд его не блуждал – маэстро смотрел прямо на неё. Как при первой встрече, они понимали друг друга без слов. В этих взглядах было всё: любовь, которую приходилось скрывать, которой не суждено было сбыться, для которой теперь слишком поздно. И всё же они знали – эта любовь останется навсегда.

Последнее лёгкое сжатие руки. Последний взгляд. Последний вздох… и великая любовь её жизни ушла. Нежным движением она закрыла ему глаза.

В тот день колокола молчали.