Это послесловие призвано отделить подлинные исторические события от художественного вымысла и показать, в каких местах романа я следовала исторической правде, а где позволила себе авторские вольности.

Бесспорным историческим фактом является то, что виртуоз Никколо Паганини прибыл в Вену 16 марта 1828 года, чтобы дать там серию концертов, и что он заказал венскому скрипичному мастеру фон Савицкому копию своей любимой скрипки.

Савицкий взялся за воспроизведение Гварнери дель Джезу Паганини, что само по себе примечательно, поскольку до этого он учился и работал исключительно по моделям Страдивари. Возможно, ему кто-то помог – кто знает? Именно здесь я позволила себе вплетение собственной версии событий в канву романа. Однако Софи фон Савицкая – плод моего воображения, как и её страдания под гнётом мужа Пауля.

Поскольку скрипичный мастер по фамилии Савицкий действительно существовал, я назвала «моего» мастера Паулем Савицким, чтобы подчеркнуть, что его характер – художественный вымысел. В конце концов, муж Софи должен был влачить жалкое существование в Башне безумцев (в просторечии – «Гугельхуф»), иначе сюжет не сложился бы.

Башня безумцев – печальная историческая реальность, и условия содержания там известны нам из записок современников. В одном из путевых очерков 1848 года, принадлежащем перу Терезы Савон Бахерахт, содержится развёрнутое описание этого заведения:

«Я говорю о доме терпимости умалишённых, чьи помещения столь ужасающи, столь явно способствуют развитию и укреплению безумия, что, наконец, следует подумать о более подходящих, милосердных условиях. Уже готов проект, ожидающий подписи императора, который даст несчастным хотя бы шанс на исцеление. Речь идёт о сумме в восемьсот тысяч гульденов [по нынешнему курсу – около восемнадцати миллионов евро] на строительство нового здания, призванного заменить злополучную Башню безумцев – этот чудовищный пережиток прошлого века, где несчастных лишь изолировали, но не лечили, – на нечто более практичное и человечное».

Башня безумцев была построена в 1784 году по приказу императора Иосифа II. Это пятиэтажное круглое здание, в котором размещалось сто тридцать девять одиночных камер по тринадцать квадратных метров каждая – для «безумных и помешанных», подвергавшихся жестоким, по нашим меркам, методам «лечения». Сегодня в ней располагается Патологоанатомический музей Вены.

Документально подтверждено, что Савицкий незадолго до венского концерта 29 марта 1828 года заменил гриф на скрипке Паганини, и виртуоз больше никогда его не менял. Поскольку мастер подписал гриф с обратной стороны, его подлинность не вызывает сомнений. Заказы, которые Паганини делал в мастерской, соответствуют историческим фактам, и поскольку виртуоз крайне неохотно расставался со своей «Пушкой», он тщательно выбирал мастеров. Рекомендательное письмо, в котором Паганини превозносит мастерскую Савицкого, тоже реально существует – именно поэтому я включила его в роман (в немецком переводе).

Согласно специализированной литературе, именно Жан-Батист Вийом первым создал копию скрипки Паганини, которая носила имя «Пушка». Однако скрипичный мастер Карл Николаус (фон) Савицкий изготовил свою копию на пять лет раньше, хотя этот факт долгое время оставался неизвестным, поскольку его мастерская, хотя и пользовалась уважением, не могла сравниться по известности с крупной парижской мастерской Вийома, ориентированной на международный рынок. Имя Савицкого долгое время не занимало в профессиональной литературе того места, которое заслуживает сегодня, хотя уже в 1835 году на первой Венской выставке промышленных товаров он представил жюри шесть своих скрипок и получил серебряную медаль за копию скрипки Паганини, датированную 1829 годом. Сегодня этот инструмент находится в частной коллекции в Америке.

О жизненных обстоятельствах исторического скрипичного мастера Карла Николауса (фон) Савицкого, родившегося 8 декабря 1792/93 года в Станиславе (Галиция) и умершего 13 октября 1850 года в Вене, известно немного. Он происходил из дворянской семьи землевладельцев, и во время моих исследований в «Альгемайне Винер Музик-Цайтунг»[38] за 1843 год я обнаружила упоминание, что он посещал гимназию во Львове и жил у местного скрипичного мастера, получая там кров и питание. Так он познакомился с ремеслом и после окончания школы решил поступить в обучение в Вене к Францу Вернеру и Францу Гайсенхофу, который был первым венским мастером, последовательно работавшим по моделям Страдивари. Работы Савицкого представляют собой точные копии Страдивари: все детали, включая оттенки лака, были им скрупулёзно воспроизведены.

Разрешение работать в качестве скрипичного мастера Савицкий получил в 1823 году. В кратчайшие сроки он завоевал отличную репутацию не только как изготовитель скрипок, но и как мастер по ремонту. До сегодняшнего дня ремесло изготовления скрипок почти не изменилось. Если бы Савицкого поместили в мастерскую XXI века, у него не возникло бы проблем с использованием имеющихся инструментов – разве что он не узнал бы наждачную бумагу, предпочтя ей скребок, который используется и по сей день. Особенно при изготовлении высококачественных инструментов скребок в руках мастера остаётся незаменимым. Кроме того, он удивился бы электронным измерениям, с помощью которых пытаются вывести формулу идеального звучания скрипки. Он также заметил бы, что готовые детали, такие как гриф, завиток, струнодержатель или подставка, теперь можно приобрести, тогда как раньше он изготавливал их вручную – хотя и сегодня не каждый мастер прибегает к этому во всех случаях. Однако при изготовлении завитка удобная ленточная пила теперь заменила лучковую или рамную пилу – это единственный этап работы, где за последние триста лет появились современные технологии. Многие скрипичные мастера по-прежнему гордятся тем, что изготавливают скрипку полностью своими руками, и клиенты ценят это.

Среди знаменитых клиентов Савицкого были такие выдающиеся скрипачи, как Анри Вьётан[39], Генрих Вильгельм Эрнст[40], Уле Булль[41] – и, конечно, Никколо Паганини.

Слава Паганини как «скрипача дьявола» опередила его приезд в Вену: ещё до того, как он дал там хотя бы один концерт, его встречали как суперзвезду – вокруг него возник настоящий «хайп», как сказали бы сегодня, который, конечно же, коммерчески эксплуатировался торговцами и купцами с помощью всевозможных сувениров. Его портреты печатались всех размеров, а там, где изображение его лица было невозможно, для продвижения продаж использовали одно лишь его имя. Были конфеты «Паганини», хлеб «Паганини», леденцы «Паганини», пуговицы, коробки для сигар, медали, шляпы и многое другое. В биографии Паганини, опубликованной Юлиусом Максом Шоттки в 1830 году, упоминается, что только за время пребывания музыканта в Германии было продано несколько сотен тысяч его портретов.

Одновременно слухи о его персоне будоражили общественность. Виртуоза в открытую называли «колдуном», «порождением Сатаны», «союзником дьявола» и награждали прочими подобными эпитетами. То же касалось слухов, что он убил свою возлюбленную, за что сидел в тюрьме, и что знаменитая G-струна его скрипки сделана из ее кишок, благодаря чему он может играть с невиданным мастерством, заключив сделку с дьяволом. Даже «Венский театральный обозреватель» в номере от 5 апреля 1828 года намекнул на этот слух, что побудило Паганини 10 апреля опубликовать опровержение. В романе он рассказывает Софи известную нам историю о том, как он был ненадолго арестован, со своей точки зрения.

Софи регулярно навещала Паганини в Траттнерхофе – месте, где он действительно жил во время своего пребывания в Вене. В то время Траттнерхоф считался архитектурным чудом, способным вместить до шестисот человек. Упомянутый в романе скандальный случай с разбойником и убийцей Северином Ярошинским действительно произошёл здесь 13 февраля 1827 года – примерно за год до того, как Паганини поселился в этом доме, – и вызвал бурю обсуждений в венской прессе.

Вольфганг Амадей Моцарт также жил в Траттнерхофе, о чём свидетельствует его письмо к отцу: «Остановился в доме Траттнера, вторая лестница, третий этаж». Здесь же в 1784 году родился его сын Карл Томас.

Старое здание Траттнерхофа было снесено в 1912 году и заменено двумя новыми корпусами. В доме № 2 до сих пор сохранился патерностер (лифт непрерывного действия), построенный в том же 1912 году. Он лишь немного не дотягивает до звания «самого старого патерностера Вены», но, к сожалению, уже закрыт для публичного пользования.

Никколо Паганини родился 27 октября 1782 года в Генуе, на Виа Пассо ди Гаттамора, 38. Его родной дом, украшенный католической иконой, а позже – мемориальной доской в честь музыканта, был снесен в 1971 году, а на его месте выросли многоэтажные новостройки. Однако во время своих исследований я стояла на узкой улочке, где сохранился небольшой фрагмент старого квартала, и ощутила, как переношусь в эпоху, когда здесь рос будущий виртуоз. Из путевых заметок 1905 года мне удалось найти фотографию его дома, а Чарльз Диккенс, посетивший Геную в 1844 году, оставил мрачное описание города:

«Никогда в жизни я не был так потрясён! Эти новые впечатления, странные запахи, неописуемая грязь, хаотичное нагромождение обветшалых домов, где крыши нависают одна над другой, улицы грязнее и уже, чем в старом Париже… Угнетающая нищета, удручающий упадок – всё это совершенно сбило меня с толку».

С шести лет Никколо начал играть на скрипке, а первые уроки получил от отца – портового рабочего и гитариста. Тот быстро распознал талант сына:

«Он не отпускал меня от себя, заставляя держать скрипку в руках с утра до вечера. Трудно представить отца строже, чем он: если ему казалось, что я недостаточно усерден, отец лишал меня еды, вынуждая работать вдвое больше. Из-за этого моё здоровье пострадало».

Однако вскоре Паганини стал учиться у профессиональных музыкантов – Джованни Серветто и Джакомо Косты, поскольку отец уже не мог его ничему научить. С возрастом мальчик начал сопротивляться давлению, иногда прогуливая занятия, за которые отец всё равно платил. Но успех не заставил себя ждать: после множества выступлений в церквях в 13 лет Паганини дал свой первый сольный концерт в переполненном Театре Сант-Агостино. С этого момента его карьера стремительно пошла вверх. В 15 лет он отправился в турне по Италии, полюбив путешествия, славу и деньги.

Хотя Паганини иногда увлекался азартными играми и тратил состояние на женщин, к концу жизни, так и не познав настоящей любви, он скопил 2,5 миллиона франков (около 6 миллионов евро по сегодняшнему курсу). В завещании он назначил единственным наследником своего сына Ахилла, а двум сёстрам оставил 180 000 и 120 000 евро (в современном эквиваленте). Даже бывшую жену он не забыл, назначив ей пожизненную пенсию в 3000 евро в год, хотя и не питал к ней больше никаких тёплых чувств.

Многие современники описывали свои личные впечатления от Паганини и его концертов, где он своей необыкновенной и блестящей техникой игры, особенно на одной лишь G-струне, как катарсис, затмевал всё, что было до него. Эти современные источники стали для меня бесценным кладезем информации для этого романа.

Ференц Лист в 1840 году в своём некрологе на Паганини написал пророческие слова: «Я говорю это без колебаний – второго Паганини нам не дождаться. Удивительное сочетание огромного таланта с внешними обстоятельствами, подходящими для блистательного взлёта, останется в истории искусства единичным случаем».

За короткий период между маем 1831-го и мартом 1832 года Паганини, несмотря на ухудшающееся здоровье, дал сто пятьдесят концертов в разных городах Европы. Уже одно это впечатляет, но если представить себе проделанный им физический путь, то становится ясно, что передвижение в карете отнимало у него массу времени, тем более что маршруты его поездок на карте напоминают детские каракули – о продуманном турне в то время не могло быть и речи.

Многие знаменитые современники посещали концерты Паганини, среди них Фанни Хензель (урождённая Мендельсон Бартольди), Генрих Гейне, Иоганн Вольфганг фон Гёте и многие другие. Благодаря их рассказам я смогла составить полное представление о концертных впечатлениях и отразить их в романе. Гектор Берлиоз, французский композитор и музыкальный критик, как посетитель концерта точно подметил: «Паганини обещал невозможное – и осуществлял это». Франц Шуберт после посещения венского концерта в мае 1828 года был уверен: «Я слышал, как ангел пел в адажио Паганини», а молодой Роберт Шуман был глубоко впечатлён: «Когда я впервые услышал Паганини, мне показалось, что он начал с невиданного доселе звука… Паганини – это высшая точка виртуозности».

Мэри Шелли (1797–1851), писательница, прославившаяся романом «Франкенштейн», написала в 1832 году после посещения концерта: «Паганини довёл меня до экстаза. Его неистовство, одухотворённая фигура, экстатический взгляд и звуки, которые он извлекает из своей скрипки, – всё это не от мира сего».

Фредерик Шопен в 1829 году, посетив все десять концертов Паганини в Варшаве, записал: «Паганини – это совершенство», а в знак почтения перед виртуозом написал своё великое произведение «Souvenir de Paganini».

Генрих Гейне, посетивший концерт в 1830 году в Гамбурге, сообщал: «На сцене появилась фигура, словно вышедшая из преисподней. Это был Паганини в своём чёрном парадном костюме. Чёрный фрак и чёрный жилет ужасающего покроя… Неужели это живой человек на пороге смерти, который должен развлекать публику в концертном зале своими предсмертными судорогами? Или это мертвец, восставший из могилы, вампир со скрипкой, который высасывает из нас если не кровь из сердца, то уж точно деньги из кошелька?»

Эдуард Бауэрнфайнд, популярный венский драматург того времени, записал в 1828 году в своём дневнике о выступлениях Паганини в Вене: «После восьмого концерта он уже заработал двадцать тысяч гульденов». Сегодня это была бы сумма около 525 000 евро. И далее Бауэрнфайнд пишет: «Лишь один концерт пришлось перенести, потому что в зоопарке Шёнбрунна впервые показали жирафа, что подняло на уши всю Вену. Ведь жираф для венцев оказался важнее Паганини. Пять гульденов, которые требовал этот концертный корсар, были для меня неподъёмными». Этими словами он, возможно, выразил мнение многих венцев, ведь по сегодняшним меркам входной билет стоил около ста тридцати евро. Примечательно, что во время пребывания Паганини в Вене пятигульденовую банкноту в народе называли «паганинерль».

Всего Паганини дал в Вене четырнадцать концертов и покинул город с 27 500 гульденами, что эквивалентно примерно 720 000 евро сегодня.

Жираф был дипломатическим подарком королевскому дому от губернатора османской провинции Египет и проделал долгий путь. Путешествие заняло четыре месяца: сначала пешком в кожаных башмаках, затем в переоборудованной конной повозке, где вместе с жирафом помещались два смотрителя. Появление жирафа 7 августа 1828 года в Вене и его поселение в перестроенном здании императорского зоопарка Шёнбрунн вызвало настоящий ажиотаж, как описано в романе. От предметов одежды до тортов – всё копировало облик животного, а в продаже, конечно же, появились игрушечные жирафы.

Ахилл Паганини родился 23 июля 1825 года, и с этого дня для Паганини не существовало в жизни ничего важнее сына. Как и в романе, маленький Ахилл сломал ногу и испытывал сильные страдания. Восемь дней и ночей Паганини не отходил от его постели, утешая и успокаивая мальчика, чтобы кости срослись правильно. К концу этой недели сам Паганини рухнул от изнеможения. 28 июля 1828 года в Вене у Паганини произошёл разрыв с матерью Ахилла, Антонией Бьянки. Паганини действительно выкупил у неё совместного сына за 2000 скудо (историческая итальянская валюта), что сегодня эквивалентно примерно 50 000 евро. Год спустя после расставания Паганини пишет другу в Милан: «Когда я познакомился с ней, она была ничтожной певичкой. Я дал ей возможность выступать на концертах. У неё не было даже приличной рубашки, а теперь она владеет роскошным гардеробом, драгоценностями и капиталом. Она отравляла мне жизнь, пока мы были вместе, а теперь, когда я избавился от неё, её единственная цель – очернить меня». В другом письме он добавляет: «Бьянки становилась всё подлее, строя мне козни на все лады. Её алчность к этим 2000 скудо лишала меня покоя, пока однажды вечером она не бросила меня и сына, сбежав в Милан с купленными мною бриллиантами и всеми деньгами. Если услышите её речи – не верьте ни единому слову против. Ахилл мил и красив, он всегда со мной, и только он поддерживает во мне жизнь».

С тех пор Ахилл сопровождал отца во всех путешествиях и стал его голосом, когда Паганини в последние годы жизни потерял способность говорить и стал слишком слаб, чтобы писать. Как и в романе, они понимали друг друга без слов – одного взгляда было достаточно.

Паганини умер 27 мая 1840 года в пять часов вечера в доме номер 23 на улице Рю-де-ла-Префектюр в Ницце – в том самом жёлтом здании, что стоит там до сих пор и куда Софи приводит нас в романе. В ту пору улица ещё называлась Рю-дю-Гувернеман.

Виртуоз приехал сюда, надеясь поправить здоровье. В письме другу, Гектору Берлиозу, он признавался: «Я надеюсь, что здесь моё состояние улучшится. Эта надежда – последняя, что у меня осталась». Сам Берлиоз позднее вспоминал о своём визите: «Из-за болезни горла, которая в итоге свела его в могилу, он уже тогда полностью потерял голос. Если только он не находился в месте, абсолютно лишённом шумов, разобрать его слова (или скорее угадать их) мог лишь его сын».

От чего на самом деле умер Паганини – до сих пор загадка. Современники упоминали сифилис и туберкулёз гортани. Лишь в 2007 году этот вопрос был изучен глубже: прямые потомки скрипача, Стефано и Андреа Паганини, решили наконец раскрыть тайну смерти своего предка, хранимую семьёй веками. К 225-летию со дня его рождения они предоставили исследователям из Гёттингена прядь волос Паганини, считавшийся утерянным слепок правой руки его мумии, а также образец собственной крови – всё это для документального фильма «Тайна Паганини». Целью было также выяснить, страдал ли скрипач от синдрома Марфана.

В медицинских кругах эта гипотеза возникла из-за его аномально высокого роста, узких кистей и стоп, а также непропорционально длинных конечностей – так называемой «паучьей» арахнодактилии, которая при слабости соединительной ткани суставов даёт неестественную гибкость. Это типично для синдрома Марфана и могло бы объяснить его невероятный размах пальцев, недоступный другим скрипачам. Однако даже после генетических исследований потомков вопрос остаётся спорным. Возможно также, что у него был синдром Элерса-Данлоса (врождённая слабость соединительной ткани), что согласуется с его хроническими проблемами с мочевым пузырём и кишечником.

Анализ волос Паганини выявил высокое содержание тяжёлых металлов – следствие лечения сифилиса ртутью.

Чем бы ни был вызван его уход в 58 лет, сам факт смерти стал ударом для его 14-летнего сына. Но хуже было то, что отцу отказали в христианском погребении – и на 36 лет. Такого не придумаешь даже для романа. Одиссея гроба, описанная Софи, – невероятная, но подлинная история. После того как священник Каффарелли выслушал последнюю исповедь умирающего, он заявил, будто Паганини признался в союзе с дьяволом. Никакие доводы не помогли. Колокола не звонили. Священник утверждал, что «по милости Божьей» ему удалось в последний миг заставить заговорить самого Сатану, искусно скрывавшегося от других свидетелей. Поэтому тело «проклятого» не могло осквернить освящённую землю. Даже частные кладбища отказывались его принимать. Дело дошло до папы римского, который поручил разобраться архиепископу Турина. Тот созвал духовных лиц из Ниццы и Генуи, выслушал всех свидетелей – но церковный вердикт остался неизменным: «Нет места сыну Сатаны в освящённой земле».

Последствия были чудовищны: с 14 лет Ахилл вынужден был жить рядом с гробом, где покоилось забальзамированное тело отца. Но это было только началом.

Граф ди Чезоле, давний друг Паганини, взял мальчика к себе, как и договаривались. Вот только гроб в придачу он явно не ожидал. Однако граф быстро нашёл решение: он вызвал врача Жана Ганналя, который ввёл покойному хлористый цинк в вены и артерии, чтобы остановить разложение. Затем Чезоле объявил в газетах о платных показах тела Паганини – намеренно провоцируя скандал, чтобы оказать давление на Церковь.

Но граф не учёл влияния архиепископа: тот запретил газетам писать о «кощунстве», и два месяца в доме Чезоле толпами ходили зеваки – пока городские власти, сославшись на угрозу эпидемии, не заставили прекратить это. Тогда граф поместил мумию в цинковый гроб и спрятал в подвале своей виллы. Вскоре к нему явился англичанин, предложивший «арендовать» тело скрипача для гастрольной выставки по Европе. Граф ди Чезоле, конечно, отказал англичанину, но после того, как его прошение о милости к епископу Ниццы было отклонено, а личное заявление – даже в статусе президента сената Ниццы – не возымело эффекта (в нём граф уверял, что Паганини вырос в глубоко верующей семье, никогда не позволял себе антицерковных высказываний и воспитал сына в религиозных традициях), он начал отчаиваться.

К тому же поползли слухи, будто вокруг виллы Чезоле видели блуждающие огни – приспешников Сатаны, а по ночам раздаются жуткие звуки: мол, неупокоенная душа борется с дьяволом. Граф понял: тело нужно срочно убрать, желательно подальше из города, пока папа не решит, как и где похоронить Паганини. Хотели христианского погребения, но всерьёз обсуждали даже захоронение в неосвящённой земле – для той эпохи немыслимый шаг, – лишь бы Ахилл больше не жил рядом с гробом. Выбрали частное поместье Паганини в Парме, но власти отказали в перевозке.

Тогда граф тайно переправил гроб на лодке к своему необитаемому скалистому острову Сен-Фереоль и спрятал в пещере. Было ли это правдой или лишь хитростью, чтобы сбить любопытных со следа, – теперь уже не узнать.

Четыре года спустя, весной 1844-го, городские власти (по распоряжению короля Сардинии, в чьи владения входила Ницца) наконец разрешили перевезти тело в Геную, где 19-летний Ахилл жил с женой и новорождённым сыном. 22 апреля он получил неприметный белый деревянный ящик: внутри – гроб из орехового дерева, а в нём запаянный цинковый саркофаг.

С этого момента молодая семья жила с гробом в подвале, пока их дом не осадила толпа, а Ахиллу не начали приходить письма с угрозами: «Убери сатанинский труп, иначе сожжём дом!» Каково же было Ахиллу десятилетиями таскать гроб с места на место, подавать прошения Церкви… и всё напрасно.

На свой пятидесятый день рождения он предпринял последнюю отчаянную попытку, спросив у Церкви: «Неужели 36 лет скитаний недостаточно? Пусть отец обретёт покой!» Ответ пришёл неожиданно быстро: Рим готов отменить запрет, но лишь если будет представлено «несомненное доказательство раскаяния усопшего».

«Мы понимаем, как это сложно, – пояснили в Церкви, – поэтому сочтём достаточным знаком, если все гонорары, которые „скрипач дьявола“ якобы заработал с помощью Сатаны, будут пожертвованы Церкви».

Что тут скажешь? У Ахилла, наверное, перехватило дыхание, но, сломленный годами борьбы, он перевёл остатки состояния (по нынешним меркам – около миллиона евро) в церковную казну. И даже после этого ждать пришлось ещё год, пока не пришло разрешение: похоронить отца с церковным благословением, но «из уважения к верующим – в узком кругу, в тишине, желательно ночью».

Так, в 1876 году, через 36 лет после смерти, Никколо Паганини наконец был погребён на кладбище Пармы.

Однако тот, кто думает, что Паганини наконец обрёл вечный покой, ошибается. Семнадцать лет спустя гроб был эксгумирован. В изголовье находилось стекло, через которое можно было увидеть тело, и присутствовавший при этом чешский скрипач Франтишек Ондрачек сообщал: «Лицо покойного виртуоза хорошо сохранилось. Оно выглядит так, будто сделано из гипса. Длинные чёрные локоны ниспадают по вискам и обрамляют бледный лик. Усопший одет в чёрный фрак, на котором прикреплены все награды, полученные им при жизни».

Тот, кто полагает, что на этом всё окончательно завершилось, снова ошибается. В августе 1896 года покой Паганини был вновь нарушен – на этот раз для перезахоронения на новом кладбище Пармы, где ему воздвигли пышный надгробный памятник, так что посторонние могли подумать, будто многолетняя одиссея гроба и борьба за христианское погребение никогда не имели места. Ахилл уже не увидел этой почётной могилы – он скончался за полгода до этого, 15 декабря 1895 года.

Паганини завещал свою любимую скрипку – Гварнери дель Джезу – родной Генуе, распорядившись, чтобы она хранилась там в вечную память о нём и никто больше на ней не играл, как в романе. Чтобы подчеркнуть свою последнюю волю, он передал скрипку в музей без смычка.

К сожалению, уже с 1937 года его завещание начали нарушать: сначала скрипичный мастер Чезаре Канди из Кремоны отреставрировал инструмент, а в 1960-х годах его даже модернизировали, чтобы приблизить к современным стандартам изготовления скрипок. Победители международного конкурса «Premio Paganini», проводившегося с 1954 по 2018 год для молодых скрипачей, также получали право играть на этой скрипке. Кроме того, её куратор Марио Трабукко с 1972 года регулярно исполнял на ней произведения.

Впрочем, в 2004 году одумались и вернули «Пушке» первоначальный вид, вновь натянув жильные струны и изготовив копии исторических деталей (грифа, подставки, колков и струнодержателя). С тех пор инструмент стараются беречь как можно тщательнее, чтобы сохранить его для потомков. Почти так, как хотел Паганини. Почти.