Она ещё чувствовала его поцелуй на губах, когда толкнула тяжёлую дверь «Мачакерхофа», полная решимости найти свидетеля, который раскроет её шурина. Едва переступив порог трактира, она услышала мужской голос за соседним столиком:

– Добрый вечер, фрау Савицкая. Иль мне зрение изменяет? Что вы здесь делаете?

Она резко обернулась и узнала классного наставника своих детей – высокого аскетичного мужчину с императорской бородкой и пронзительно-голубыми глазами за круглыми очками, которые вот-вот должны были свалиться с носа. Он критически оглядел её.

– Разве прилично являться сюда в день, когда вы лишились мужа? Полагаю, нет.

Она онемела от такой наглости, но господин Линдхорст, не дожидаясь ответа, с деланным участием добавил:

– Впрочем, примите мои соболезнования.

Но «учтивости» сего господина хватило лишь на слова – встать и подать руку вдове он не удосужился. Его спутник, директор школы Бергер, был полной противоположностью – бочкообразный, с бычьей шеей и лунообразным лицом. Как у такого человека могла быть та прекрасная дочь, в которую был слегка влюблён Кристиан? Она не спрашивала сына напрямую, но мысленно уже представляла эту умную девушку своей невесткой. Хотя с таким тестем… лучше не надо.

Директор медленно поднялся, церемонно склонился, протянул руку и выразил соболезнования – в отличие от своего подчинённого.

– Благодарю вас, – сухо ответила она. – И поверьте, у меня есть веские причины для этого визита. Впрочем, я же не спрашиваю, почтенный господин Линдхорст, как вы находите время для пивных посиделок в «Мачакерхофе» накануне учебного дня.

Она резко перешла к делу:

– Кстати, сообщаю вам официально: мои дети временно не будут посещать занятия.

Очки Линдхорста съехали на кончик носа (казалось, в детстве он слишком усердно ковырял в ноздрях).

– Ваши дети заболели?

– Что?.. – Она остолбенела.

– Не «что», а «простите», – язвительно поправил он.

Этот камешек сорвал лавину.

– Неужели вы серьёзно? – Её голос зазвенел. – Вы цепляетесь к словам, когда дети потеряли отца и кров? Они в слезах, они не могут сосредоточиться…

– Тем важнее отвлечь их учёбой. Школа – их долг.

– Ах вот как? – Её брови взлетели. – А когда мой муж был в Башне безумцев, вы пели иначе! Тогда дети «не смели» появляться в школе…

– Чтобы не сеять смуту! Но теперь…

– Теперь они в трауре, – перебила она. – И останутся дома, сколько я сочту нужным.

Линдхорст щёлкнул по очкам, возвращая их на место.

– В таком случае мне придётся обсудить с господином директором вопрос об их отчислении. Это безобразие!

Она стиснула зубы, стараясь подобрать сдержанные слова (ведь за соседними столиками уже навострили уши).

– Пожалуй, мне лучше поговорить с господином директором… о вас, уважаемый господин Линдхорст.

Учитель глотнул пива для храбрости, ища поддержки у начальства, но она опередила его.

– Господин директор…

В этот момент Линдхорст грохнул кружкой по столу:

– Господин директор не ведёт переговоров с бабами! А раз у вас нет мужа, который мог бы говорить за вас…

– Это уже слишком! – вскрикнула она.

– Замолчите, наглая! – проревел он, перекрывая шум трактира.

Тишина. Все взгляды были устремлены на них.

Господину директору школы это, видимо, вновь доставило немалую досаду.

– Господин Линдхорст, вам бы следовало поставить точку, – внушительно заметил он учителю. – Негоже обсуждать подобное при всех.

– Дети обязаны посещать школу! – стоял на своём учитель Линдхорст и даже вскочил с места. – Какие же нравы воцарятся, если им попустительствовать?

– Присядьте, – прошептал ходячий бочонок, который, однако, казался Софи всё более симпатичным. – Иначе мне придётся пересмотреть вопрос о вашем повышении, которое мы здесь как раз отмечаем.

Учитель тут же повиновался и опустился на стул, словно на его месте вдруг оказался пристыженный школяр. Он уставился на директора.

– Но…

– Никаких «но». Видно, хмель ударил вам в голову. Так не говорят с вдовой, к тому же лишившейся крова. Фрау фон Савицкая, ваши дети, разумеется, могут не посещать школу столько, сколько вы сочтёте нужным. И если я могу чем-то помочь…

Судя по тону, это была лишь обычная вежливость, и большего она не ждала. Но тут её осенило.

– Вы случайно не были здесь вчера вечером? – спросила она, надеясь, что он мог оказаться свидетелем, связанным с её деверем.

– Нет, а что? – директор нахмурился.

– Пустяки, просто мне нужен кто-то, кто был здесь вчера.

– А, понимаю. Увы, нет. Но моё предложение помощи вполне серьёзно. У вас и детей есть пристанище? Всем необходимым обеспечены? – поинтересовался он.

– Пока да. Нас приютила соседка, но для троих там тесно. Надолго мы не задержимся, а что дальше – не знаю. Возможно, придётся уехать из города, чего дети, конечно, не хотят.

– Неужели никто не поможет вам отстроить дом?

Она пожала плечами.

– Не вижу, кто бы мог. Да и деньги сгорели вместе с домом.

– А как вообще случился пожар?

– Пока неизвестно. Но, возможно, это был поджог.

– Как-как?! – Директор остолбенел.

– Увы, – тихо ответила она. – Доказательств нет, хотя я всё ещё надеюсь – пусть слабо – найти их здесь.

– Боже правый! Да это же судьба-злодейка! Вам непременно надо помочь! И даже если поджигателя не найдут, дом должен быть восстановлен. Господин Линдхорст, что вы на это скажете?

Учитель поспешно кивнул.

– Разумеется, вы совершенно правы, господин директор.

– Так чего же вы ждёте? В трактире полно крепких мужчин! Обратитесь к ним!

– Я должен… что?

– Не «что», а «простите»! – поправил его директор. – Так-то лучше. А теперь я хочу услышать ваше обращение – и не робкое, чтобы все его расслышали.

Учитель явно ёрзал на месте, и Софи уже боялась, что он струсит. Но директор предупредил его, громко стукнув связкой ключей о пивную кружку. Прошло некоторое время, пока даже в дальних углах не повернулись к ним, – но затем в трактире воцарилась тишина.

– Дамы и господа, прошу вашего любезного внимания! – возгласил директор. – Слово предоставляется учителю Линдхорсту.

– Я… э-э…

– Ну же, вставайте и говорите, – прошипел директор, и на его широком лбу вздулась жила.

Раздался смех.

– Линдхорст собрался сделать предложение! – гаркнул кто-то. – И невеста уже тут как тут!

Софи готова была провалиться сквозь землю.

– Ну скоро ли? – нетерпеливо спросил директор. – Громко и чётко. Или вы, как педагог, не в состоянии? Это было бы серьёзным разочарованием… а вам ведь этого не хочется?

Тут господин Линдхорст встрепенулся. Он вскочил, выпрямился и прокричал так, что слышали все:

– Дамы и господа! К вам обращается учитель Линдхорст! Вы, верно, слышали, что дом Пауля фон Савицкого сгорел дотла, а сам мастер-скрипичник погиб. Да… и, собственно, что сказать? Он оставил двоих детей-подростков…

– Громче, – прошипел директор, – и с большим участием, если можно.

– Так вот… эти дети, которых я как прилежных учеников очень ценю, потеряли отца трагическим образом. Здесь же их мать и вдова, и я прошу для неё помощи. Поскольку семья лишилась всего, мы принимаем вещи – их можно приносить в школу. А те, кто может пожертвовать деньги, пусть передадут их лично господину директору…

– Продолжайте, – буркнул господин директор. – Дом…

– Да, нам также потребуется помощь в восстановлении дома. Так что если кто-то готов…

Дальше он не успел – его перебили десятки возгласов:

– Я!

– И я!

Софи увидела столько поднятых рук, что у неё зарябило в глазах. Казалось, в зале не было ни одного мужчины – кроме разве что стариков, уже не способных к тяжёлому труду, – кто бы не откликнулся.

От волнения у неё навернулись слёзы.

– Благодарю вас, – проговорила она, обращаясь к гостям, но голос её дрогнул, и вряд ли её слышали дальше второго стола. – Благодарю всех! – повторила она громче. – И от имени моих детей тоже. А вам, господин директор, господин Линдхорст… – она прижала руку к груди, – спасибо от всего сердца.

Директор одобрительно кивнул, а Линдхорст, будто невзначай вытирая пот со лба, опустился на стул.

– Я… хорошо справился? – нервно спросил он.

– Вполне, – улыбнулся директор, взял свою кружку и откинулся на спинку стула.

В зале поднялось оживление. Стулья заскрипели – мужчины стекались к танцплощадке, громко перекликаясь, чтобы сгруппироваться по ремёслам и распределить работу на завтра.

– И что это за беспорядок вы тут устроили? – раздался вдруг за её спиной резкий голос. – Ну прямо в вашего покойного супруга, царствие ему небесное.

Она резко обернулась. Майенхёфер смотрел на неё с явным неодобрением. Хотя «неодобрение» – слишком мягкое слово: его лицо пылало гневом.

– Что это вам вздумалось? – рявкнул он, и волосок на его родимом пятне затрясся.

– Мне? Да ничего! – испуганно ответила она, чувствуя, как после первого испуга в ней самой закипает злость. Но надо было сдержаться – ни в коем случае нельзя горячиться. Ведь она пришла сюда за ответом.

– Ничего? – Его голос взвизгнул. Он театрально развёл руками, окидывая взглядом гостей. – Это вы называете «ничего»? Вы отвлекаете моих посетителей, они не пьют – вы бьёте по моей выручке!

У неё перехватило дыхание. От Майенхёфера она ждала многого, но это уже переходило все границы. Рядом с ним учитель Линдхорст казался образцом сострадания. Она глубоко вдохнула. «Спокойно», – прошептал внутренний голос.

– Я пришла, чтобы задать вам вопрос.

– Надо же, какая наглость! – фыркнул он. – Если вы насчёт отсрочки платежа – убирайтесь, не тратьте моё время.

– Напротив, – её голос зазвучал твёрже, – завтра же я верну весь долг разом. Да, вы удивлены? Видно, не ждали, что женщина в моём положении ещё на что-то способна. Но я не сдаюсь. И именно поэтому хочу с вами поговорить.

– Говорите, да поживее. У меня гости, их надо вернуть за столы.

– Вчера вечером, – начала она как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало, – здесь были Петер фон Савицкий и его жена…

Майенхёфер замер. Видно было, что он удивлён, что ей это известно.

– Ну и? – нерешительно пробормотал он.

– Мне хотелось бы узнать, не обмолвился ли кто-то из них вечером о мастерской моего покойного мужа…

– Не понимаю. – Он поднял бровь, испепеляя её взглядом.

– Я имею в виду – не проронили ли они чего-то, что могло бы намекнуть на умысел… на поджог. Хотя бы косвенно, намёком, что потом можно было бы…

Она запнулась – глаза Майенхёфера сузились в щёлочки, но она не позволила себе струсить.

– Также мне нужно знать, с кем они пировали, чтобы опросить этих людей.

Он фыркнул, и волосок на его родимом пятне снова затрясся.

– Вы что, из гражданской стражи?

– Мне не до шуток.

– Мне тоже. Они сидели вдвоём, а позже – у стойки, ни с кем не общаясь.

– Неужели ни с кем? – Это казалось странным. Эти двое всегда нуждались в публике, особенно Флорентина. – Даже с вами? – допытывалась она.

– Слушайте, – прошипел Майенхёфер, наклоняясь так близко, что она почувствовала запах перегара, – что у стойки говорят, у стойки и остаётся. Старая традиция.

– А о моём муже вы болтали, как базарная торговка! – вырвалось у неё.

– Не смешите меня. – Губы его растянулись в холодной ухмылке. – Радуйтесь, что дом вам отстроят. А теперь – марш отсюда.

– Вы знаете больше, чем говорите! Почему молчите?

Он шагнул вперёд, толкая её животом, так что она едва удержалась.

– Вон! Или позвать стражу?

– Не утруждайтесь! – Она резко развернулась. Его запах – перегар, табак – вызывал тошноту. Но не только он.

– Искренне соболезную, – бросила она через плечо, ловя его ошарашенный взгляд.

– Это ещё почему?

– Потому что вы жалкий человек. Удивляюсь, как вы вообще смотрите в зеркало, с такой-то совестью – будто в помойной яме копошитесь.

– Вон! – зашипел он. – Пока я вас не вышвырнул.

Она резко отвернулась – и столкнулась с мужчиной в тёмно-синем мундире.

– Господин Хаберляйтнер? – Мир перевернулся. Откуда он здесь в полной форме, да ещё в служебное время?

– Хорошо, что встретил вас.

«Да вот скорее нехорошо», – мелькнуло у неё. Видно, она и правда переусердствовала, даже не взглянув на портье при выходе. Но разве это повод преследовать её досюда?

– В чём дело? – спросила она холодно.

– Может, обсудим это у входа? – прошептал он. – Не хотелось бы привлекать внимание, а вы ведь уже собрались уходить? Пойдёмте, это важно.

С неприятным предчувствием она последовала за ним.

– Вы должны кое-что знать, – начал он, едва они оказались под светом фонарей у входа. – Синьор Паганини потребовал карету – для себя и сына. В Ниццу.

– Благодарю, но я в курсе его планов. Надеюсь ещё уговорить его…

– Тогда поторопитесь. Видно, я выразился неясно. Он потребовал карету немедленно и уже готов к отъезду. Похоже, вещи были собраны ещё во время вашего визита.

– Этого я не ожидала! – воскликнула она.

– Так я и думал. Вы были правы – я хоть и цепной пёс, но совесть имею. Редко был любезен с вами, ибо поверил Антонии Бьянки, будто вы метите в любовницы к маэстро. Лишь сегодня понял, кто вы на самом деле. Узнав о его внезапном отъезде – бросил пост.

– Мне нужно в Траттнерхоф!

– Паж уже грузит багаж. Хотя с тех пор, как уехала его жена, у маэстро всего один сундук, шляпный футляр, кожаный саквояж и два футляра для скрипок. Последние он несёт сам. Я велел мальчишке тянуть время сколько возможно. – Хаберляйтнер усмехнулся. – Тот смотрел на меня как на умалишённого. Но я, кажется, впервые в здравом уме. Бежим!

Софи мысленно молилась, чтобы не споткнуться на брусчатке и успеть к Паганини. Она бросила благодарный взгляд на портье – не только переступившего через свою гордость, но и рискнувшего должностью ради неё.

Хаберляйтнер, тяжело дыша, ободряюще улыбался ей – словно хотел сказать, что всё уладится. Вот и Траттнерхоф, а перед ним – закрытая чёрная карета с парой крепких гнедых. Пажа не было видно. Зато сам Паганини как раз выходил из здания. Он нёс на руках Ахилла, прильнувшего к его плечу.

– Никколо! – крикнула она, но он сделал вид, что не слышит. Или действительно не услышал?

Она побежала.

– Никколо! Ахилл!

Мальчик поднял голову, узнал её и помахал. Паганини остановился, колеблясь. Затем шагнул в карету – и в тот миг, когда она уже почти догнала их, лошади тронулись. Она застыла, задыхаясь, провожая глазами удаляющийся экипаж.

– Я хотела подарить Ахиллу его жирафа… – прошептала она, словно это было теперь самым важным.

– Хотите догнать их? – оживился Хаберляйтнер, уже поворачиваясь к пажу, но она остановила его.

– Нет… – тихо сказала она. – Не надо, – твёрже добавила. – Не стоил их догонять. Синьор Паганини так решил.

Она прижала к глазам платок. Тот самый платок с вензелем любимого, который он подарил ей так давно. Какая ирония. Неужели это всё, что от него останется?

– Вам же спасибо. Надеюсь, вы не потеряли место из-за меня.

– Обстоятельства были исключительные, – сказал портье. – Я бы до конца дней корил себя, если бы не попытался помочь. Жаль только, что усилия не увенчались успехом.

– Так было суждено, – тихо ответила она. – Надеюсь, это не последнее наше прощание. Когда-нибудь судьба сведёт нас вновь. Жизнь уже преподносила мне столько неожиданных поворотов – кто знает, может, среди них окажется и приятный сюрприз. А теперь мне нужно к детям – я оставила их одних слишком надолго.

– Экипаж Траттнерхофа доставит вас за наш счёт прямо к дому. Желаю вам всего наилучшего. И если когда-нибудь снова понадобится моя помощь – в любом деле, – вы знаете, где меня найти.

– Я всегда знала, что вы человек благородный, – проговорила Софи, с трудом сдерживая слёзы, и попрощалась.

Дорога в Домгассе промелькнула как в тумане. Перед глазами снова и снова вставала картина: Паганини с Ахиллом на руках поднимается в карету, мальчик оборачивается и машет ей. Наверняка он сказал отцу, что видел её. Но её возлюбленный не захотел взглянуть в её сторону. Он простился по-своему, оставив ей всю боль расставания. Его уход был подобен смерти.

– Фрау фон Савицкая? – Она вздрогнула, услышав в темноте незнакомый голос. – Мы как раз направлялись к вам.

От неожиданности у неё екнуло сердце. Перед ней стояли двое гражданских стражников в сизо-голубых мундирах, с белыми шарфами и оружием на поясе.

«Только не новые несчастья», – мелькнуло в голове. Что ещё могло случиться? Неужели Петер пробрался в дом Рёбергов? «Не нужно скакать впереди экипажа, – приказала она себе. – Дыши».

– Да, в чём дело? – с трудом выдавила она.

– Вам нужно пройти с нами.

– Но я же ничего не совершила! – воскликнула она. – Мой шурин… – Если у того хватило наглости обвинить её в преступлении, за которое теперь её арестовывают…

– Нам нужны ваши показания. По наводке господина Майенхёфера мы только что задержали вашего шурина с супругой. Если у вас есть сведения, которые могли бы их…

– Как раз наоборот! – вырвалось у неё, пока она осмысливала услышанное. Майенхёфер… Владелец трактира всё-таки передумал. Донёс на них, в его душе нашлось место состраданию, как и у Хаберляйтнера. Кто бы мог подумать. Если бы Майенхёфер стоял сейчас перед ней, она бросилась бы ему на шею.

– Нам нужно зафиксировать ваши показания, уважаемая фрау фон Савицкая, и допросить других свидетелей, которых указал господин Майенхёфер. Но похоже, ваш шурин с женой сделали последние шаги на свободе.

– Для меня же это первые свободные шаги, – пробормотала она.

– Простите? – приподняв брови, переспросил более высокий стражник.

– Так, ничего, – ответила она, радуясь, что он не стал допытываться. В этот миг она осознала: этот момент принадлежал только ей.

Это был первый шаг в её новую жизнь. Теперь оставалось лишь идти – пока однажды она не сможет сказать: «Я счастлива. Я на своём месте».