Сколько раз за последние месяцы переступала она порог Траттнерхофа? Хаберляйтнер, во всяком случае, до сего дня не удостоил её ни единой улыбки. Скудогубый как всегда, он встречал её в синем мундире за резной стойкой, украшенной интарсией.

Она прижимала к себе футляр от скрипки – тёмно-коричневый, кожаный, ещё не помеченный именем. Теперь предстояло пройти мимо этого цепного пса, терпевшего вторжение в свои владения, но не желавшего пускать её дальше. Взгляд Хаберляйтнера был подобен прицелу, ясно давая понять: пройти – не позволено.

– Честь имею, сударыня. – Ни капли приветливости. Голос его звучал как у офицера, перед которым хочется щёлкнуть каблуками и отдать честь.

– Добрый вечер, господин Хаберляйтнер, – отвечала она любезно, улыбаясь и как всегда стараясь не замечать его враждебности. – Я бы хотела видеть синьора Паганини.

Куда же ещё? – мысленно добавила она.

– Синьор Паганини не склонен принимать гостей в столь поздний час. Да и мне неведомо… неведомо, чтобы у вас была назначена встреча.

– Сегодня и не было. Дело не терпит отлагательств.

Швейцар усмехнулся.

– Не терпит, ну конечно. Знакомые речи. Но на сей раз вам не так просто будет миновать меня. Уже за девять, а в этот час синьор Паганини не желает быть потревоженным. Да и вообще… вам не совестно?

– Простите? – Она вскинула брови.

Он оценивающе окинул её взглядом с ног до головы.

– Весь город знает, что вы лишились мужа в том пожаре, а вы не сочли нужным надеть траур?

– Мой супруг погиб лишь несколько часов назад, мои вещи сгорели вместе с домом, так что, даже если бы я хотела… да и вообще, какое вам до этого дело?

– Самое прямое, ибо, в отличие от вас, я знаю, что значит приличие. Тут не только траур… Вы околдовывали синьора Паганини месяцами, добились, чтобы он оставил жену, а теперь осмелились явиться к нему в неурочный час, когда ваш муж ещё и земле-то не предан! И в оправдание тащите с собой скрипичный футляр.

– Знаете что? – внешне спокойно ответила она. – Я бы на один день поменялась с вами местами.

– Как-как? – Теперь уже Хаберляйтнер опешил. – Зачем бы?

– Чтобы вы почувствовали, каково это – когда вас укоряют, женщину, у которой и без того нет сил, которая в одночасье овдовела, лишилась дома и всего имущества, которая не ведает, как жить дальше, и уж точно не помышляет о трауре, потому что не знает, как сделать хоть шаг вперёд… – Она глубоко вдохнула. – Чтобы вы поняли, каково это – когда вас попрекают нарядом и наговаривают, будто вы охотитесь за синьором Паганини. Вам бы стыдиться! У меня совсем иные причины быть здесь, но вам до них нет дела. А теперь пропустите меня к синьору Паганини.

– Не бывать тому. У меня есть правила и принципы, – отчеканил он.

Она заставила себя сохранить хладнокровие, не поддаваться на провокации этого бесчувственного сторожа.

– Быть может. Правила и принципы – вещь важная, господин Хаберляйтнер. Но я уверена, что даже у вас есть совесть. И, полагаю, в глубине души вы незлой человек. Собака, что лает, редко кусается.

С этими словами она попросту оставила его и направилась мимо стойки к лестнице, где остолбенелый паж ожидал её. Тут она обернулась к портье, который окаменел и не смог возразить. Быть может, ей вправду удалось его тронуть.

– Я сама найду дорогу, не так ли, господин Хаберляйтнер? И не тревожьтесь о нравах в вашем доме – я не намерена задерживаться. Мне ещё нужно в «Мачакерхоф»… И прежде чем вы вновь усомнитесь в моём вдовьем поведении, знайте: у меня веские причины идти туда. А теперь извините.

Неужели Паганини уже лёг? Даже после третьего настойчивого стука дверь не отворилась. В разочаровании она обхватила футляр. Не так она всё представляла. И главное – не хотелось держать скрипку у себя дольше.

Нет, не у себя… Её дома больше не было. Неужели Паганини нет в комнате? Или он вправду не желает, чтобы его беспокоили? Она постучала ещё раз… и замерла в ожидании.

Как раз когда она собралась уйти, послышались шаги.

Наконец дверь открылась.

– Софи, ты?

Он обратился к ней на «ты». От волнения у неё пробежали мурашки. Как реагировать? Она не могла заставить себя назвать его по имени. Паганини был в поношенном фраке и выглядел усталым.

– Я не вовремя? – спросила она, внезапно осознав, что не подумала, удобно ли ему принимать гостей так поздно.

– Нет, напротив! Я рад тебя видеть. Но что случилось? Почему в такой час? – Тут его взгляд упал на футляр. – Неужели… Когда ты?..

Она хотела ответить, но была так смущена его неожиданным «ты», что не могла вымолвить ни слова.

– Ты потеряла всё… и принесла мою скрипку? Боже, я не ожидал такого. Прими мои соболезнования… Как поживают твои дети?

Софи опустила глаза.

– Они плачут… – При мысли о них слёзы навернулись и у неё. – Как и я.

Она поспешно достала платок и промокнула глаза. Тут ей вспомнилось, что она так и не вернула ему его платок, хотя всегда носила его с собой. И кое-что она забыла: жирафа для Ахилла, он остался на подоконнике. Но наверняка ещё представится случай вручить подарок. Впрочем, сейчас всё это не имело значения, ведь она пришла по куда более важному делу.

Торжественный миг настал – тот самый, к которому она так долго шла. С облегчением, тихой гордостью и со слезами, что ещё не высохли на глазах, она вручила ему тёмно-коричневый футляр. Виртуоз принял его, но не спешил открывать.

– В последние часы я довела скрипку до совершенства и теперь желаю передать её в ваши руки, – твёрдо произнесла она. Разум её велел сохранять обращение на «вы» – эта дистанция была необходима, хоть сердце и рвалось к иному.

– Это хорошо, – тихо сказал Паганини, бережно положив футляр рядом со своей любимицей.

– Хорошо? – Она не поняла, тем более что он даже не взглянул на инструмент. – Вы о моём шурине? Я не хотела держать скрипку у себя дольше, чем нужно.

– Нет, я о том, что хорошо… что ты здесь. – И прежде чем она опомнилась, он притянул её к себе.

– Прошу, не надо… – шёпотом вырвалось у Софи. Голос вдовы говорил за неё, хотя сама она так жаждала его близости, чувствовать его объятья, руки… Она высвободилась из его нежной хватки. – Разве вы не рады скрипке? Не хотите сыграть? Услышать, как она звучит?

– Я знаю, как она звучит. Безупречно. Как il mio Cannonino. Ведь ты её создала. Лишь ты знаешь душу моей скрипки, ибо видишь мою собственную.

Но как раз в этом Софи сейчас сомневалась: хотя он и обнял её, но словно закрылся – это она ощущала ясно. А она? Или это её разочарование говорило, что они стали дальше? Женщина ожидала иной реакции. Столько души она вложила в этот инструмент, и, не будь этого заказа, не случился бы пожар, и муж её был бы жив. Но главный вопрос не давал покоя:

– Почему вы вдруг стали говорить мне «ты»?

– Scusi![37] Я не задумывался. Это шло от сердца, казалось правильным. Если тебе не по нраву…

– Я не знаю… вернее, знаю, но… не могу. Для меня вы – синьор Паганини.

– Жаль. Но, может, однажды ваше сердце передумает.

– Может… – мечтательно ответила она, прислушиваясь к себе. Но ещё одно не отпускало её. – Можно спросить? Что вы будете делать со скрипкой? Выбрали ли ученика, который будет на ней играть? Ведь грех – не дать ей жить, после всего, что случилось.

– Сперва я видел двоих – твоих детей. И скрипка должна была остаться у тебя, но…

Такая честь на миг лишила её дара речи, но она понимала, что он хочет добавить.

– Но теперь это невозможно, да. Мой шурин сделает мою жизнь адом, узнай он, что я его обманула и копия уже существует. – Вспыхнув надеждой, она добавила: – Ты мог бы остаться в Вене – со скрипкой. Тогда мои дети могли бы приходить к тебе, играть на ней… а я…

Она замолчала, осознав, что тоже перешла на «ты». Но это было… правильно.

– А я… – снова начала она, стараясь придать своему голосу ту осторожную нежность, с какой говорят о сокровенных мечтах. – Я могла бы навещать тебя. Заботиться об Ахилле, рисовать с ним картины, пока ты играешь при дворе… Император ведь примет тебя с распростёртыми объятиями…

– Софи… – прервал он её. – Твой шурин тогда и вовсе не даст нам покоя. Нет, я составлю бумагу, что отказываюсь от копии скрипки после того, как мастерская сгорела, – ведь я покидаю Вену.

– Ты правда не останешься? Решение окончательное?

– Да, я уеду.

Она с трудом сглотнула.

– Когда?

– Скоро, – коротко ответил он, повернувшись к кожаному врачебному саквояжу, стоявшему на красном дереве. Лекарства, видимо, уже были уложены. Он расстегнул золотые застёжки и достал конверт.

– Это для тебя. За скрипку… и не только. Здесь документ, с которым ты можешь обратиться в банк – в новое отделения Шпенглера, у самого собора Святого Стефана. Там для тебя оставлена сумма. На восстановление дома не хватит, но хватит, чтобы найти в Вене хорошее жильё и обустроить жизнь с детьми.

– Это слишком щедро… Я не могу принять такой гонорар.

Но в глубине души её сердце кричало только одно:

– Останься, прошу.

– Не могу.

– Почему? Если я докажу, что мой шурин поджёг дом и убил своего брата, он сгниёт за решёткой, а Флорентина разделит его судьбу как соучастница.

– Даже если… Я не могу остаться в Вене. Я болен. А умирать я поеду в Ниццу.

– Кто сказал, что ты умрёшь?

– Врач. Вчера, когда боли усилились, он осмотрел меня и сказал – мне осталось недолго.

– Что значит «недолго»? Врачи ведь ошибаются! Откуда он знает наверняка?

– Боль в челюсти была не от переутомления, как он думал сначала. Это опухоль. Она меня убьёт.

Желудок Софи сжался от боли. Но тут же мелькнула надежда.

– Врач уже ошибался однажды – может, и теперь диагноз неверен!

– Он верен, – тихо ответил Паганини. – Я чувствовал это с самого начала.

Что она могла сказать? Софи уже знала – его не удержать.

– Когда ты уезжаешь? Я хотя бы хочу попрощаться.

– Софи… – Он посмотрел на неё так пристально, что она утонула в его тёмных глазах. – Я ненавижу прощания. Ты знаешь почему. Я рассказывал тебе…

– Но между нами всё иначе…

– Да. Иначе. Больнее. Именно потому я не хочу, чтобы ты видела, как я угасаю. Ты и так страдала достаточно.

– А Ахилл? Кто позаботится о нём?

– Всё устроено. Опеку возьмёт его крёстный, граф ди Чезоле, мой старый друг – человек надёжный. А ещё я распорядился… После моей смерти копия моей скрипки перейдёт твоим детям. Мою «Пушку» я оставлю родному городу, пусть на ней больше никто не играет.

Слёзы выступили у неё на глазах при мысли, что хоть скрипка останется детям.

– Это великая честь, – прошептала Софи.

– Это такая малость, – ответил Паганини. Сделал шаг вперёд, взял её руку. – Поверь, я бы остался, если бы мог. Прожил бы жизнь с тобой.

– Так почему ты не сделаешь этого? – Голос её дрожал. Пронзённая невероятной болью, она попыталась отнять руку, но маэстро удержал её. Только он мог облегчить эту муку. Она схватила и его вторую руку. – Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Поверь, так лучше. Пусть я останусь в твоей памяти таким, как сейчас. Не умирающим. А тем, кто держал твои руки… и целовал тебя.