Софи задёрнула шторы: вид из окна был ей невыносим.

Дети, измученные слезами, лежали на жалком ложе из соломенных тюфяков, что Анна Рёберг с мужем наскоро соорудили, натянув простыни. Они уснули, стоило им только коснуться этого бедного ложа, прямо среди белого дня. Для Софи же соседка освободила у окна столик, где обычно кроила ткани и раскладывала свои рукоделия.

Женщина замерла перед столиком, где теперь лежала скрипка, до завершения которой оставалось совсем немного. Именно здесь сидела Анна Рёберг, когда увидела пожар. «Не открывай шторы. Не смотри туда», – твердила себе Софи, но образ дома, сгоревшего дотла, уже навеки врезался в её душу. Она зажгла свечу, тревожное чувство сжало грудь, и она поспешно задула огонь, раздвигая занавески.

Свет был необходим для работы – а работа нужна была ей, чтобы не сойти с ума от горя и тревоги. Руки должны быть заняты делом, за которое можно ухватиться. Она села – и тут же ощутила тупую боль в бедре. Какая напасть на этот раз? Приложив ладонь, она нащупала твёрдый предмет. Ах, да – это же жирафик, которого она не успела отдать Ахиллу. Софи достала деревянную фигурку из кармана и поставила на подоконник, чтобы та отвлекала взгляд от пепелища.

Как только скрипка будет готова, Ахилл получит свой подарок. Её спящие дети сжимали в кулачках таких же жирафов, словно пытаясь удержать последний счастливый миг их прежней жизни. Слёзы подступили к глазам Софи. Ничто уже не будет как прежде, ничто. Разум давно это принял, но сердце отказывалось верить, вернее даже, не желало принимать. Может, это всего лишь кошмар, от которого она вот-вот очнётся?

Но нет. Теперь это её жизнь. Сколько страданий может вынести человек? Каждый раз, когда ей казалось, что хуже уже не будет, судьба подбрасывала новую лопату горя. Неужели этого мало? Неужели впереди ещё больше? У Софи оставалась лишь одна надежда: если всё пойдёт хорошо, вскоре у неё в руках окажется готовая скрипка, которую она немедленно отнесёт Паганини.

Но штрихи, остававшиеся для полного завершения скрипки, были непросты и требовали всего её мастерства. Подставка должна была встать на деке так, будто срослась с ней, а её ножкам – подобно корням – надлежало идеально повторять изгибы дерева. Для этого требовалось ювелирно работать резцом, пока ножки не прилягут к деке безупречно. Один неверный надрез – и всё насмарку, придётся делать новую подставку, а это кропотливый и долгий труд: несколько лишних граммов дерева могли изменить звучание.

Когда-то, будучи ученицей Пауля, Софи три дня безуспешно пыталась подогнать подставку. В конце концов она просто зарыдала над скрипкой, а молодой муж утешал, говоря, что через это проходят все подмастерья. Теперь же работа с подставкой ей нравилась – это был последний штрих, завершающий долгий труд, даже если сей момент был омрачён жизнью.

Каждое движение давалось Софи с трудом, руки словно налились свинцом, когда она взяла заготовку. Но желание довести дело до конца горело в ней неукротимо. Поставила подставку на размеченное место, согнула руку в локте, положила на стол, а затем – склонила голову, чтобы глаза оказались на уровне ножек и могли разглядеть малейший зазор. Затем твёрдо сжала в руке резец, который Фридрих одолжил из своей сапожной мастерской. Сойдёт. Немногим отличается от её обычного инструмента.

Первый надрез. Только без паники. В тот первый раз, спустя три дня мучений, она была на грани срыва. Как такая мелочь может отнимать столько времени и сил? Теперь время не имело значения – лишь бы хватило мастерства.

После визита к виртуозу она зайдёт в «Мачакерхоф». К вечеру там наверняка будут завсегдатаи, видевшие Петера с Флорентиной в тот вечер. Может, они что-то подметили? Слово, намёк, неосторожную фразу, вырвавшуюся в хмельном угаре, – что-то, что докажет вину Петера? Она так на это надеялась.

«Сосредоточься», – оборвала он поток собственных мыслей, ведь соструганное дерево обратно не вернёшь. И ведь важна не только точность подгонки – сама высота подставки влияет на звук. Струны должны иметь достаточно места для колебаний, оставаясь удобными для зажима, вот и приходилось работать на глаз, рискуя снять лишнее.

Ещё не идеально. Ещё один надрез. Ещё один.

В глубине сознания Софи терзала невыносимая мысль, что завтра придётся идти в мастерскую Петера и начинать новую скрипку. От одной этой мысли сводило живот. Надо любой ценой вывести правду на свет, чтобы деверь с женой получили по заслугам.

Наконец-то. Ножки подставки слились с декой. Осталось подогнать высоту, а затем – выбрать размер прорезей, которые дилетанты принимают за украшения.

«Нужно придумать, как одурачить Петера».

Эти последние штрихи решали всё – ничуть не меньше, чем изгибы деки или положение душки. Она положила скрипку грифом к себе, прищурилась и на глаз определила идеальную высоту подставки, которую держала на месте одной рукой. Напряжение переросло в дрожь заимствованного грифеля, когда она делала пометку, а затем брала резец.

Если повезёт… Если придётся начинать заново – сегодня уже не успеть. Где она сейчас найдёт кусок клёна?

Всё сгорело. Вся её жизнь. И Петер заплатит за это. Она приложит все силы.

Ещё один надрез. Не слишком ли много? Не ошиблась ли с высотой? Софи искренне надеялась, что нет… Сейчас всё прояснится. Она разглядывала прорези подставки, уже вырезанные в виде изящных округлостей, напоминающих маленькие цветы. По ощущениям, нужно было снять ещё немного дерева. Совсем чуть-чуть. Даже один лишний щепок мог значительно изменить звучание.

По сути, было безумием пытаться предугадать звук скрипки Гварнери Паганини – тот самый, что навсегда врезался в её память, став частью её самой. Но именно в этом заключалось искусство скрипичного мастерства, та самая магия ремесла, которую она так любила. Это знание, эта страсть, это чувство счастья при завершении инструмента – никто не мог отнять это у неё. Теперь оставалось натянуть струны – к счастью, она заранее намотала их на колки, установить подставку, которая будет держаться за счёт натяжения, и настанет тот самый долгожданный момент, ради которого она трудилась и отдавала все силы. Любопытство, как зазвучит скрипка, было неудержимым, но разве она не разбудит детей, если начнёт играть? И всё же ждать больше она не могла. Никакого риска. Никакой возможности для деверя помешать завершению инструмента и передаче его Паганини.

Настал час. Скрипка лежала перед ней во всей своей красе, солнечный свет играл на лаке, рождая чарующие оттенки пламени и мёда. Сейчас она вдохнёт в неё жизнь. Софи поднялась на дрожащих ногах и благоговейно прижала скрипку к плечу.

Подняла смычок.

Глядя на спящих детей, она извлекла первую ноту.

И по комнате разлился прекрасный звук. Корпус скрипки вибрировал, передавая колебания её телу, – она чувствовала себя резонатором, будто инструмент оживал у неё в руках и пел в её теле. Мурашки пробежали по рукам и спине, словно холодный озноб, за которым последовало приятное тепло.

Звук был идеален. Абсолютно идеален. И, главное, неповторим.

Кристиан и Катерина крепко спали, пока она играла. Она не могла остановиться, и словно сама собой полилась мелодия, которую Паганини сочинил для неё. Минорные ноты сменялись весёлыми, почти озорными стаккато. Двое влюблённых, беззаботно танцующих вместе. Затем вновь минор, полный печали, и после финальной ноты слёзы снова потекли по её щекам. Будто все чувства, накопленные за эти дни и часы, вырвались наружу бурным потоком.

– Софи? – прошептал женский голос.

Она вздрогнула и обернулась к двери. Она даже не услышала, как вошла Анна Рёберг. Дети, привыкшие к звукам скрипки в доме, спали спокойно.

– Ты сделала это, – прошептала Анна облегчённо, но тут же насторожилась. – Почему ты плачешь? Разве звук не идеален?

– Да… – Голос её дрогнул. – Скрипка ожила. Она совершенна, совершенная копия любимой скрипки Паганини, именно такой, какой он хотел её видеть.

– Как чудесно! Поздравляю! Синьор Паганини будет счастлив, когда ты завтра передашь ему инструмент.

Как бы ей хотелось согласиться! Как бы ей хотелось провести эти ночные часы рядом со скрипкой… Завершить инструмент – всегда значит попрощаться с тем, что только что обрело жизнь. Но её решение было твёрдым. Радость Паганини смягчит её боль.

– Я не стану ждать. Риск слишком велик.

– Ты права, не стоит терять ни минуты. Я присмотрю за детьми и пошлю мужа за фиакром к Стефансплацу – тебе нужно безопасно доставить скрипку в Траттнерхоф.

Софи кивнула. Да, час прощания настал.