Когда деверь вышел, всё нутро Софи стянуло тугой дрожью, нервы натянулись, будто струны скрипки, а прерывистое дыхание уподобилось смычку – каждый вздох отдавался вибрацией во всём теле, которую она не в силах была усмирить.

Перед детьми надлежало явить твёрдость. Не успело пройти и мгновения, как близнецы ворвались в комнату, кинулись ей на грудь и зарыдали. Что бы она ни шептала им в утешение, как бы ни гладила по спинам, как крепко бы ни прижимала – рыдания не утихали, и вскоре слёзы брызнули из её собственных глаз. Едва держась на ногах, она увлекла детей к постели, села меж ними и по-прежнему не отпускала из объятий.

Чувство времени изменило ей. Так они и сидели, пока Софи не почувствовала, что слёзы иссякли. Дети, казалось, тоже выплакали всё – достали платки, утёрли носы, но из их опухших глаз по-прежнему скатывались одинокие капли.

– У нас ничего не осталось, – выдохнула Катерина.

– Ничего и никого, – добавил Кристиан.

– Тш-ш, – успокоила она их, крепче прижимая к себе. – Мы есть друг у друга. Не забывайте этого. И ваш отец не хотел бы, чтобы мы опустили руки. Вместе мы сильны.

Катерина выскользнула из объятий, сгорбилась и покачала головой:

– Я не чувствую себя сильной. Совсем. Но, может быть… – она запнулась, – может быть, для нашего батюшки это…

Девочка явно подбирала слова, уставившись на сцепленные пальцы, которые теребила у себя на коленях.

– Я знаю, о чём ты. – Кристиан глубоко вздохнул и взял сестру за руку. – Я верю, что для отца это было избавлением.

Тут Софи вновь разрыдалась, и все трое плакали, пока Катерина не проговорила:

– Я не хочу жить у дяди с тётей…

– И я тоже… – Кристиан взглянул на мать умоляющими глазами. – Тётя Флорентина стала такая странная… холодная. Раньше она была другой, поплакала бы с нами… А сейчас кричала, чтобы мы прекратили реветь – от этого отец не воскреснет.

Софи захотелось вскочить и тут же высказать Флорентине всё – но что толку? С нею и Петером нужно действовать иначе, хитро и продуманно, чтобы в конце концов они не ушли от возмездия. Как именно – она ещё не знала.

– Мы пойдём к Анне Рёберг, она ведь предложила нам приют. Там, правда, тесно…

– Но лучше, чем оставаться здесь, – твёрдо сказал Кристиан. – У меня дурное предчувствие… Мне кажется, дядя с тётей как-то связаны с пожаром и смертью…

– Тш-ш-ш… – приложила Софи палец к губам, бросая взгляд на дверь. – Не сейчас. Но клянусь вам, я не успокоюсь, пока не узнаю, как случился этот пожар. У меня есть догадки… И ещё… – Голос её стал едва слышным. – Ни слова дяде и тёте о том, что скрипка уцелела. Сегодня я её доработаю, но для вашего дяди буду делать вид, что делаю новую.

– А что потом? – спросил Кристиан. – Когда вы передадите скрипку господину Паганини, матушка. У нас ведь нет денег отстроить дом и мастерскую.

– Ты прав, – тихо подтвердила она.

– Синьор Паганини богат… – начала Катерина.

– Что за мысли! Я никогда не возьму у него столько денег. Да и к тому же он только что отдал целое состояние жене, чтобы выкупить у неё Ахилла.

Глаза детей округлились:

– Разве так бывает?

– Венский магистрат уже рассматривает бумагу. Хотя я и сама о таком впервые слышу.

– Ты выйдешь за Паганини? – напрямик спросила Катерина, заставив Софи потерять дар речи. Что вообще можно ответить?

– Я… – начала она. – Мы с маэстро ничего подобного не обсуждали, да и вообще… всё не так просто.

– Точно! – подхватил сын. – Паганини ведь странствующий музыкант, нам пришлось бы скитаться с ним по всему свету.

Дочь потрясла головой и ухватилась за руку матери:

– Я не хочу уезжать из Вены! Умоляю, матушка. Я боюсь чужих краёв. И когда отца будут хоронить здесь…

– Мы не хотим покидать Вену, – жалобно вторил сестре Кристиан. – Мы хотим снова обрести дом.

Слёзы вновь навернулись Софи на глаза. Она прекрасно понимала детей – как же она сможет вырвать их с корнем из родной земли, особенно после всех пережитых бед? Но это означало, что ей придётся отпустить Паганини. Пусть даже мысль об этом причиняла боль, возможно, так будет лучше.

Он – странник. Авантюрист, беспокойный дух, ведомый жаждой новых свершений. Родственная душа, да, но живущая совершенно иной жизнью. Человек, для которого оседлость – сущий ад, который никогда не пустит корни, которому нужна свобода птицы. Мужчина, которого она обязана отпустить. Возлюбленный, что навсегда останется в её сердце, но никогда не разделит с ней кров.

Теперь всё её существование принадлежало детям и восстановлению дома. Жизнь в разуме, покое и скромности. Жизнь в довольстве. Когда-нибудь они снова обретут счастье – если только судьба не распорядится иначе. А что, если счастье ближе, чем кажется? Может, в небесных чертогах было предрешено, что Пауль должен умереть, а Паганини – оставить жену?

Возможно, устав от странствий и болезней, маэстро останется в Вене? Император примет его при дворе с распростёртыми объятиями и щедрыми милостями. Может, счастье ждёт за ближайшим поворотом. Может, оно уже протягивает к Софи руки.

Какими бы ни были грядущие дни – надежда умирает последней.