– Наконец-то, – услышала она знакомый мужской голос. – Давно пора бы тебе встать.

Пауль!

Она мигнула, смутно осознав, что лежит в постели в платье, и устремила взор туда, откуда раздался его голос. Одновременно память её цеплялась за обрывки воспоминаний. Пожар. Обморок. Дальше – тьма. Хотя нет… Кто-то нёс её. Вверх по лестнице. Уложил в постель. Веки словно свинцом налились, тело требовало сна, и она не сопротивлялась. В объятиях Морфея душа её обрела покой, а забвение, будто тонкий покров, окутало её мысли.

Пауль. Он сидел у её изголовья, держа её руку. Неужели всё это было сном? Сколько времени она проспала? За окном – свет. То ли ещё тот день, то ли уже новый?

Пауль не погиб… Он выглядел как прежде!

В ужасе она попыталась привстать, но лишь немного приподняла голову, и тело будто налилось свинцом, и она, обессиленная, вновь утонула в подушках. В облачно-мягких, пухлых подушках.

Это была не её постель.

Не её дом.

Она зажмурилась – и не Пауль.

У кровати сидел Петер.

Дурной сон не рассеялся. Пауль мёртв, всё её имущество обратилось в пепел, деньги, что она припрятала, – всё сгорело. Спаслась лишь скрипка. Резко выдернув руку из ладоней деверя, она глубоко вдохнула, собираясь с силами.

– Где мои дети? – прохрипела она. Горло саднило, вероятно, от дыма, что ей довелось вдохнуть, а язык прилип к нёбу.

– У крёстной. Этажом ниже, – холодно ответил он.

– Я хочу их видеть! Я… – Приступ кашля прервал её. На тумбочке стояли графин с водой и стакан, но дотянуться до них она не могла.

– Налить тебе? – спросил Петер с преувеличенной заботливостью, явно ожидая, что она станет униженно просить. Да, казалось, он наслаждался её беспомощностью.

– Прошу, – выдавила она, сотрясаемая кашлем.

Снисходительно он подал ей наполненный стакан, который она схватила, как умирающая от жажды, и осушила до дна.

– Мои дети! – воскликнула она, едва обретя голос.

– Конечно, сию же минуту, – отозвался Петер, но даже не пошевелился. – Впрочем, сперва мне надо с тобой кое-что обсудить. Не тревожься, Флорентина о них трогательно заботится. Всё-таки они только что лишились отца.

– Ты! – вырвалось у неё.

Он усмехнулся.

– Я что?

– Ты! – Дрожа от ярости, она приподнялась на локтях, чтобы хоть как-то сравняться с ним. – Ты убил своего брата!

Лицо деверя исказилось мнимой скорбью, и он откинулся назад.

– Что за клевета? Я не убивал его! – воскликнул он с негодованием. Тёмные брови его сдвинулись, и между ними вспучилась глубокая складка. – Я. Не. Убивал. Его, – повторил он, отчеканивая каждое слово.

Столь яростное отрицание поколебало её. В глубине души она и сама не верила в это. В глубине души… Но были же слова Катерины и свидетельство соседки. Доказательств не было, но Софи решила рискнуть. Ей нужно было увидеть его реакцию.

– Ты лжёшь. Ты был в доме и поджёг его! – Голос её креп с каждым словом.

Она ожидала, что деверь станет громко оправдываться, но он лишь откинулся на спинку стула, скрестил ноги и с показным спокойствием сложил руки на коленях.

– О? И есть у тебя тому доказательства?

– Соседка видела, как ты выходил из дома!

Он равнодушно пожал плечами и вздохнул, будто на него взвалили непосильную ношу.

– Да, я навещал брата, этого я не отрицаю. Так было уговорено. Ни больше ни меньше.

– Зачем? Что тебе от него было нужно?

– Мне – от него? С чего ты взяла? Это он пригласил меня на обед.

– И как раз в наше отсутствие? О каких таких тайнах вы толковали?

– Об одной тайне, это ты верно заметила. Вот только говорить нам было не о чем. Я лишь должен был принести ему несколько бутылок.

– Ты достал ему выпивку? Как ты посмел?!

Он вновь пожал плечами:

– А почему нет? Разве он не сам того желал? Взрослый человек, вправе сам решать.

– Вправе! – вскричала она. – Пауль был болен, и ты повинен в его смерти!

Петер рассмеялся:

– Ты бредишь. Очнись сперва как следует и перестань взводить на меня напраслину. Болен – это когда лихорадка, а не когда вино пьёшь. К тому же, брат мой сам начал, я его не принуждал. Мог заказать иное, когда мы вчера в «Мачакерхофе» повстречались.

– Как? Ты встречался с ним там? Да это же умысел!

– Вот всё ты мне приписываешь… Мы столкнулись случайно. Флорентина и я по делам ходили, а Пауль вышел нам навстречу. Видно, прогуливался, да и жажду мучительную ощущал – день-то жаркий выдался. Денег при себе не имел, вот мы его в трактир и пригласили. Дальше – само собой пошло. Но разве это преступление? Кстати, брат мой вскоре удалился – после третьей кружки, не более. На случай, если вздумаешь обвинить, что я его угощал до бесчувствия. Правда, возможно, я его несколько утомил – ни в какую не соглашался он мастерскую на меня переписать. На прощанье лишь обмолвился, что сегодня в полдень продолжим и чтоб я бутыль принёс. А мы с Флорентиной превесёлый вечер в трактире провели. – Он усмехнулся. – С утра и вспомнить не могли, как домой добрались, но к полудню я, как должник послушный, к брату явился.

– И что же потом? – спросила она, прищурившись.

Деверь развёл руками с видом крайнего недоумения:

– Что «потом»? Всё, что случилось далее, – великое несчастье.

– Несчастье? – Она едва сдерживала ярость. – Ты лишил моих детей отца! И превратил мою жизнь в пепел!

– Для брата моего это было избавление. Неужели ты сама того не видишь?

Она уставилась на Петера. Слова покинули её и никак не хотели возвращаться. Хотя в глубине души ей и самой приходила подобная мысль, но это отнюдь не давало Петеру права так говорить, а уж тем более – убивать. Да, он убийца. В этом она не сомневалась.

– Ах, Софи, ты и впрямь восхитительна в гневе, – нарушил молчание Петер. – Настоящая львица. Вот только укроти свой нрав. – В голосе его зазвучала угроза. – Ты ничего не докажешь. Ну был я в доме, навестил брата, бутылку вина распили (хотя я лишь бокал пригубил), да и ставни от жары закрыли, свечу зажгли – чтобы он бумаги прочесть да подписать мог.

– Какие бумаги?

– Те, что мастерскую на меня переписывали, разумеется. И с какой стати мне потом дом поджигать? – Он сделал задумчивое лицо. – Где тут логика? Вероятнее, брату моему и вино, и зной поперек горла стали – уснул, свечу позабыл, а то и вовсе опрокинул ненароком. Кто знает, что точно случилось? Ясно одно – несчастный случай.

– А я знаю, – прошипела она. – Договор этот – фарс. Тебе нужно было алиби! Мастерская тебе и даром не нужна. Все заказы и так в твоих руках. Тебе лишь славы не хватает.

Петер нахмурился, сохраняя маску размышления:

– В этом есть доля правды. Умна ты, чего уж. Но хватит с меня этих обвинений. Несчастный случай – и точка. Иначе тебе же хуже будет.

– Не смей меня недооценивать! – Она с трудом приподнялась. Пока она лежала, она была слаба перед ним. Даже сейчас голова кружилась, но она села, сжав зубы.

– Брось пустые угрозы! Против меня тебе не устоять. Против меня, твоего любезного деверя, что приютил тебя с детьми после пожара, самоотверженно заботится, одевает, кормит, ни в чём не нудит. – Он многозначительно замолчал, глядя на неё. – И, конечно же, позволит тебе в его мастерской скрипку для господина Паганини доделать. Увы, начинать придётся заново, но на сей раз я каждый шаг запечатлю.

– Зачем? – спросила она, чтобы выиграть время. Она понимала его замысел. Но надо было тщательно обдумать ответ. Он верил, что скрипка сгорела вместе с остальным – так он задумал. Но он не удосужился проверить, лежал ли инструмент в мастерской – слишком был занят братом и слишком уверен в себе. Эту уверенность следовало поддерживать.

– Не обязан я перед тобой отчитываться. – Петер поднялся со стула, демонстрируя превосходство. – И если задумала сопротивляться – оставь эти мысли. Будешь вести себя примерно…

– Ладно… – перебила она. – Ладно, буду каждый день в твоей мастерской скрипку делать, как ты требуешь – жизнь мне дорога. Но жить с тобой под одной крышей я не стану.

– О нет, станешь. Я должен держать тебя в поле зрения.

– Я не твоя пленница! Не могу жить с вами, а уж с Флорентиной – и подавно. – Она перевела дух. – Пауль мне всё рассказал.

Петер замолчал, отвёл взгляд. Вот оно, его уязвимое место. То, что он не мог контролировать. Мужчина, не способный продолжить род, исполнить главное желание жены.

– Я знаю… – начала она. – Что ты сам никогда бы не убил брата. Флорентина стоит за этим. Знаю я её мысли: если уж детей ей не дано, то пусть будут слава и богатство – а уж ты должен их ей обеспечить любой ценой.

– Быть может, – равнодушно бросил он свысока.

Этого было достаточно, чтобы подстегнуть её. Она встала, хоть ноги ещё дрожали, но теперь смотрела ему прямо в глаза.

– Ты нуждаешься во мне для скрипки, это я понимаю. Мне не нужны слава и богатство, но свобода мне дорога. Ты не заточишь меня, я буду приходить в мастерскую – и только.

О её истинных планах он не узнает. Его пьяный вечер в «Мачакерхофе» дал ей зацепку – там могли остаться свидетели его откровений. Сегодня же она отправится туда на разведку. Но сперва – к Анне Рёберг за скрипкой, чтобы завершить работу. Нож да грифель – вот всё, что нужно, а такие инструменты наверняка найдутся в мастерской её мужа-сапожника.

– Тебе придётся согласиться, Петер, иначе останешься ни с чем. Убив меня, ты ничего не добьёшься. А теперь отведи меня к детям, да так, чтобы глаза мои не видели твою жёнушку.