Вскоре они уже сидели в карете, напротив – виртуоз, а у него на коленях – Ахилл в костюме жирафа.

– Ваш супруг к нам не присоединится? – спросил Паганини, бросив взгляд на закрытую дверь дома.

– Нет, он нездоров. Эта жара… Как же хорошо, что мы можем ехать с вами, благодарю вас, синьор Паганини! Трудно представить, пришлось бы нам идти пешком до Шёнбрунна…

– Прошу простить меня за опоздание, – ответил он так, будто был наёмным кучером, заставившим ждать знатных господ.

– Что вы! – отмахнулась она. – Я прекрасно понимаю, что творится в городе.

Когда карета тронулась, она решилась поделиться своей радостью, и в её голосе зазвучала гордость:

– Реконструкция скрипки почти завершена – осталось лишь несколько часов работы. Сначала я досадовала, что не успела закончить прошлой ночью, но в сегодняшней суматохе я всё равно не добралась бы до Траттенхофа. Завтра всё будет готово…

– Я с нетерпением жду этого момента, а вас приглашаю к полуденному столу. После вручения отметим событие бокалом шампанского.

В ней поднялось чувство облегчения, даже освобождения. С каждым оборотом колёс, с каждым метром, удалявшим их от мастерской, росла и внутренняя дистанция. Она решила: следующие несколько часов не будет думать о проблемах, ждущих её дома.

«Вам стоит уйти».

Нет, нельзя об этом даже думать! Она не должна подавать виду, чтобы ни в коем случае не омрачить радость детей – их щёки пылали, на лицах сияли улыбки. Даже Ахилл ёрзал на коленях отца, вытягивая шею, чтобы не пропустить ничего за окном – уж тем более жирафа. Впрочем, на площади Святого Стефана среди экипажей толпилось столько ряженых – многие на ходулях, – что настоящего жирафа в этой пёстрой толпе можно было бы разглядеть разве что со второго взгляда.

– То, что Вена сошла с ума, не причина моего опоздания… – начал Паганини, но был прерван сыном.

– Когда мы приедем? Сколько ещё ехать? – Ахилл действительно превосходно выучил немецкий, и, подумала Софи с улыбкой, сегодня он нетерпелив, как любой ребёнок – что умилительно. Не сравнить с их первой встречей в присутствии его чопорной матери.

– Доедем к Рождеству, – ответила она как можно серьёзнее. Мальчик уставился на неё широко раскрытыми глазами.

– Так долго? – в ужасе спросил он.

– Это если мы будем сильно торопиться… – с весёлой усмешкой добавил отец, подмигнув Софи. – А может, и к твоему дню рождения только доберёмся.

– Тогда я хочу праздновать с жирафом! С тортом! – воскликнул Ахилл, и все в карете рассмеялись.

– Но у тебя же был день рождения две недели назад… – с улыбкой заметил Паганини. – Неужели хочешь ждать целый год? Не придётся. Мы будем там гораздо раньше.

– Боже мой, что творится! – воскликнула Софи, когда им снова пришлось остановиться. Здесь всегда было людно, но сегодня – никогда ещё она не видела площадь столь запруженной. Неудивительно, что Паганини опоздал, хотя он и ссылался на иные причины. Она вопросительно взглянула на него, и он сразу понял, о чём она думает.

– Задержался из-за контракта – нужно было срочно подписать, – объяснил он.

– Вы планируете давать ещё концерты? – покачала Софи головой, выражая недоумение.

Виртуоз собирался ответить, но сын снова перебил:

– Там, там, там! – Ахилл стучал по стеклу так возбуждённо, что все решили: жираф идёт прямо по улочкам Вены. Но это были два фигляра на ходулях, скрытые под одним костюмом жирафа, соединённые планкой, очерчивавшей узкую спину животного. Передний держал другую планку, поднимая шею и голову жирафа, искусно сделанные из меха. Впереди шёл человек в сине-золотой форме и чёрной фуражке, с попугаем на плече, расчищавший жирафу путь среди экипажей. Вероятно, служитель зверинца, ибо он непрестанно выкрикивал:

– Приходите и дивитесь! Жираф! В час пополудни! В императорском зверинце!

Его голос гремел над площадью, как гром, а задачей, казалось, было оповестить о прибытии жирафа даже в самых дальних уголках города. Попугай вторил ему пронзительным:

– Жи-раф! Жи-раф!

Ахилл тут же начал тараторить то же самое. Так, под крики мальчика, они миновали рынок Нашмаркт, оставили городской шум позади и наконец достигли предместья дворца Шёнбрунн – императорских охотничьих угодий, где водились олени и кабаны. Кучер дождался возможности присоединиться к бесконечной веренице экипажей, медленно продвигающейся по аллее к воротам. Деревья отбрасывали приятную тень, а открытое окно кареты даже впускало внутрь дуновения лёгкого ветерка.

Всё изменилось, когда у больших кованых ворот стражник в красном мундире велел им выйти. Даже имя Паганини не возымело действия, несмотря на настойчивость маэстро.

– Коли до павильона ехать желаете, сами карету тащить извольте, – сухо заметил стражник на грубейшем венском диалекте. – Лошадей в зверинце не дозволяется – дикие звери пужаются. А нынче и подавно. У вас одна норовистая кляча – у нас катастрофа.

Позади них раздавался недовольный ропот извозчиков, и Паганини, скрежеща зубами, признал: дальше идти придётся пешком.

– Вон там место для фиакров, – сказал стражник, указывая на скопище экипажей на лужайке под сенью фруктовых деревьев.

– Как же мы найдём там свою карету? – воскликнул Паганини.

– Поискав, – сухо ответил стражник.

«Ну и веселье», – подумала Софи.

Маэстро выглядел напряжённым, окидывая взглядом толпу, что теснилась у чугунных ворот с позолоченными шпилями, продвигаясь по узкой дорожке к необозримому императорскому павильону. Великолепное круглое здание было центром зоопарка, вокруг которого рядами стояли домики для животных – включая и тот самый павильон, куда под праздничные фанфары вот-вот должны были торжественно ввести жирафа.

Пока всё было чинно. Пока. Но если…

Кажется, Паганини рисовал в голове подобные сценарии, но затем встряхнулся – повернуть назад для него было немыслимо.

– Andiamo! – решительно крикнул он, ловко подхватил сына и усадил себе на плечи. – Посмотрим, сможем ли подобраться поближе. Право, как непривычно – здесь нет ни одного ограждения! Меня будто и не замечают, невероятно! Жираф, выходит, важнее!

– Я проложу вам путь, – уверенно сказал Кристиан. Софи вполне верила сыну – за последние месяцы он так вырос, что сравнялся с ней ростом, и с каждым днём его стать становилась крепче.

– Подожди меня! – Катерина бросилась за братом.

– И нас! – крикнула Софи вдогонку, но дети уже почти растворились в толпе.

Она рассмеялась, хотя смеяться ей вовсе не хотелось – почему-то в своих мечтах она представляла эту прогулку куда более спокойной. Конечно, такое столпотворение было вполне естественным, но эта давка натягивала её нервы, как струны, и никак не вязалась с чаяниями о неспешной прогулке по зверинцу рядом с Паганини. Как бы ей хотелось просто беседовать и любоваться жирафом! Теперь же было почти невозможно обменяться и парой слов, да ещё приходилось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы не потерять друг друга в толчее.

– Но, лошадка, но! – кричал Ахилл, подпрыгивая на плечах отца, словно наездник, пока они протискивались сквозь ворота.

– Ахилл! Attenzione![35] – Паганини скривился от боли. – Прекрати!

Но сын, казалось, не слышал – не мудрено при таком гомоне: где-то в зверинце били барабаны, и звук походил на топот стада галопирующих жирафов.

– Твоему отцу больно! – крикнул виртуоз. – Мы так не договаривались! – Он ухватил сына за ножки, чтобы унять прыжки. – И эта жара… Хуже, чем в Италии! У меня голова кружится.

– Вернёмся к экипажу? – встревоженно спросила Софи.

– Как? – Паганини оглянулся на людской поток, против которого им не пробиться.

– Может, присядем? – Женщина оглянулась, но скамейки не было видно, а между экзотическими цветами открывались лишь небольшие лужайки, куда ступать запрещалось, но…

– Нет, ничего. Не могу же я лишить сына радости.

– Но вы очень бледны, – обеспокоенно заметила Софи.

Только подумать – если он упадёт в обморок среди этой толпы! Не раздумывая, она взяла его под руку. Удивлённо взглянув на её руку, он расплылся в улыбке, и у глаз его заиграли морщинки:

– Вы думаете, удержите меня? Такая хрупкая особа?

– По крайней мере, попытаюсь, – парировала она. – Я сильна, если того требуют обстоятельства.

– Я знаю. – Паганини посмотрел ей в глаза. – Вы сильнейшая женщина из всех, кого я знаю.

Комплимент причинил ей боль – ей так хотелось порой не быть сильной.

– Кристиан, видишь свободную скамейку? – крикнула она сыну, пока толпа несла их дальше.

Вот и жёлтый павильон показался впереди – с высокими чёрными окнами в переплётах и посыпанной гравием площадкой, где был устроен маленький пруд. В прошлый их приезд здесь ещё содержали водоплавающих птиц. Газеты писали о перестройке – специально для жирафа пристроили коровник, чтобы обеспечить детёныша свежим молоком. Да и зимой здесь должно быть тепло – для этого в соседнем помещении установили новейшую воздушную печь. Давка у павильона была такая, что Софи задумалась – как же вообще состоится торжественный въезд? Ни к чему хорошему это не приведёт…

– Вон там! – Кристиан оглянулся через плечо. – Скамья, да ещё в тени!

Он указал на холмик под каштаном – далековато от павильона, но обзор оставался хорошим. Это местечко уже облюбовали другие посетители, но скамья под деревом пустовала – никто не хотел садиться, боясь пропустить зрелище.

– Слава богу! – воскликнула Софи, когда они наконец добрались до тенистого местечка. – Присядьте, прошу вас, – обратилась она к Паганини, озираясь в поисках лотка с напитками. Но поблизости стояли лишь столы с сувенирами в память о жирафе – единственный киоск с вином, пивом и водой находился как раз напротив павильона, куда сейчас не пробраться.

– Давайте же, присядьте, – повторила она, видя, что Паганини и не думает садиться.

– Impossibile![36] – возразил он. – Тогда Ахилл ничего не увидит.

Его взгляд, как и взоры её детей, был прикован к павильону.

– Жирафа ещё не вывели. Вам действительно нужно отдохнуть. Сейчас и вообще.

– Не сейчас! Завтра, – ответил Паганини, и его смех растворился в гримасе боли.

– Завтра, когда у вас будет ещё больше концертов? – Эта колкость вырвалась у неё сама собой – столь велика была тревога за него, да и нервы уже сдавали.

– Вы о контракте? Я не подписывал новых концертов. Я… выкупил у жены нашего сына.

– Простите? – Она не поверила своим ушам. Или он выразился неверно? – Выкупили?

– Да, – просто ответил Паганини. – Двадцать восьмого июля, десять дней назад, я расстался с женой. Она – как злобный зверь, и я не желаю её видеть вновь. Чтобы она не забрала Ахилла, мне пришлось предложить деньги. Она знала – я заплачу. А для меня Ахилл бесценен.

Софи онемела от изумления. Ей требовалось время, чтобы осмыслить услышанное. Паганини расстался с женой. Двадцать восьмого июля. В тот самый день, когда она навещала его, когда он так хотел её видеть, несмотря на недомогание.

– Я выкупил сына за две тысячи скуди. Контракт сейчас в магистрате Вены для заверения.

Две тысячи скуди? Он говорил об итальянских деньгах, стоимость которых она не знала. Но сколько бы это ни было – а сумма, несомненно, была немалая, – факт оставался фактом: эта женщина продала собственного сына. Она никогда не смогла бы представить себя продающей детей! Ни за какие деньги! Но для Паганини жадность жены и её равнодушие к сыну в итоге обернулись счастьем, да и для Ахилла это был верный путь, хоть и совершенно необычный.

– Это же… – Она запнулась, подбирая слова.

– Да, целое состояние, – сказал Паганини, понявший её реплику по-своему. – Антония сможет купить милый домик на итальянском побережье.

Софи рассеянно кивнула. Его жена будет жить в роскоши и скоро забудет и о разрыве, и, вероятно, о сыне. Для этой женщины богатство действительно значило всё. Неужели Антония Бьянки не знала угрызений совести? Бывают ли такие матери, для которых дети – ничто? Для неё это было немыслимо.

«Вам стоит уйти».

Теперь она могла уйти. С Паганини. Дверь была открыта, по крайней мере на первый взгляд, и это казалось невероятным. Такая новость – больше, чем она смела надеяться, – и, быть может, больше, чем она заслуживала? С этой мыслью пришёл страх. Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Барабаны внезапно смолкли, и теперь были слышны лишь крики обезьян и редкие птичьи голоса, как будто в зверинце не осталось людей. Из павильона вышла группа мужчин в униформах, построившаяся шпалерами. Один из них провозгласил:

– Жители Вены! Узрите! Габсбургская империя представляет дипломатический дар Мухаммеда Али-паши, губернатора османского Египта – жирафа-самца! Впервые в мире выставлен в зверинце. Для народа! Узрите!

– Ты что-нибудь видишь, mio Piccolino? – спросил Паганини.

– Да, вон он! Вон он!

Молодой жираф вышел из павильона неуверенной походкой, ведомый человеком в белом одеянии – очевидно, своим привычным смотрителем.

– Боже, какая прелесть! – воскликнула Катерина. – Но она же гораздо меньше, чем я думала!

– Это «он», – поправил Кристиан. – Молодой самец, ты разве не слышала?

– Слышала. Но что у него с задней ногой? Он ранен? Он хромает!

– И правда… – пробормотала Софи, встав на цыпочки. – Рану не видно. Надеюсь, он поправится. И набрать вес ему тоже нужно.

– У него вообще есть имя? – поинтересовалась Катерина.

– Насколько я знаю – нет, – ответил Кристиан.

– Он такой милый! – повторила Катерина. – Я бы забрала его домой.

– И я! – крикнул Ахилл с отцовских плеч. – Купишь мне жирафа?

Сперва Софи подумала, что он имеет в виду деревянную игрушку, какие продавались рядом – с выжженной на шее датой «1828». Она уже присматривала такие своим детям, но Ахилл показывал на настоящего жирафа.

– Ну купи, пожалуйста!

– И что мы будем с ним делать? – приподнял брови Паганини. – Возить его с нами на гастроли?

– Да! – восторженно закричал мальчик. – И моя новая мама тоже поедет.

Софи в испуге взглянула на своих детей, но те были увлечены обсуждением жирафа и ничего не слышали. Её тронуло, что Ахилл назвал её новой матерью, но они ведь ещё даже не…

– Так нельзя, mio Piccolino, – мягко, но твёрдо сказал Паганини. – Жираф теперь живёт здесь, а когда мы уедем, Софи останется в Вене с семьёй. Она не может стать твоей новой матерью.

Ахилл надул губы и бросил на неё такой печальный взгляд, что у неё навернулись слёзы. Резко отвернувшись, она пробормотала:

– Я сейчас вернусь! – И побежала к лотку с деревянными жирафами, где купила три маленькие фигурки.

«Вам стоит уйти».

Если бы Паганини знал…

Софи глубоко вздохнула и вернулась к детям, вручив им деревянных жирафов, которые вызвали у них искренний восторг. Как раз когда она собиралась передать подарок Ахиллу, из толпы донёсся чей-то крик:

– Пожар! В городе пожар!

«Боже правый, – мелькнуло у неё в голове. – Именно сейчас, дома стоят пустые… Как же быстро потушить пожар?»

– Где именно? – отозвался кто-то из толпы.

И тогда раздался ответ, от которого у неё похолодело внутри:

– На Домгассе, у скрипичного мастера Савицкого!