– Ну что, готовы? – Софи бросила взгляд на детей, промелькнула по коридору и заглянула на кухню. Наконец-то настал долгожданный день – день, когда в зоопарке должны были показать жирафа.
– Конечно, матушка! – рассмеялся сын. Она спрашивала уже в третий раз – неудивительно, ведь волнение буквально распирало её. Ничего ли она не забыла? Погашен ли горн в мастерской? Потушен ли огонь в плите? Проверила ли она все свечи? Да, даже после третьего обхода всё было в порядке. Припасы собраны, скрипку она с утра отнесла к соседке, и Анна Рёберг пожелала им приятной прогулки.
Была лишь одна ложка дёгтя: прошлой ночью ей не удалось закончить скрипку. Она никак не могла сосредоточиться – Пауль метался по спальне, не находя покоя. Каждый раз, когда она поднималась проверить, всё ли с ним в порядке и не хочет ли он успокоительного чаю, он отнекивался, объясняя своё беспокойство предстоящей поездкой в зоопарк.
Она не особо верила в это оправдание, но что оставалось сказать? Из-за его тревог к рассвету остались недоделанными последние штрихи: установка подставки, натяжка струн и, наконец, проверка звучания. Тот самый волшебный момент, когда скрипка должна была ожить… Но этому мгновению предстояло подождать. С другой стороны, разве можно было вручать инструмент прямо на прогулке? Для такого события требовалась хотя бы толика торжественности. Она даже специально подобрала футляр из тёмно-коричневой кожи – точь-в-точь как цвет глаз маэстро Паганини.
Видно, не суждено было завершить работу сегодня, подумала она. Зато скрипка в безопасности – у соседки, подальше от Петера. Хотя выезд был намечен только после полуденного благовеста, дочь уже к семи утра сидела за столом, полностью готовая к прогулке – в жёлтом платье, коричневом переднике и таком же узком шейном платке. Русые волосы она заплела в косу и закрепила коричневой лентой.
Софи это казалось перебором – она сама не стала подбирать наряд под расцветку жирафа, – но Катерина уверяла, что все девочки из её школы поступят так же. Впрочем, вышло не как маскарад, а просто мило.
Катерина уговорила брата надеть коричневые бриджи с жёлтой рубашкой – хотя он, несмотря на весь энтузиазм, вовсе не горел желанием наряжаться под жирафа. Удалось это лишь потому, что брюки были его любимыми, а рубашка – единственной льняной, в которой хоть как-то можно было переносить жару – это седьмое августа обещало стать самым знойным днём в году.
Не хватало только мужа. Когда Софи будила Пауля и принесла ему завтрак в постель, он настойчиво твердил, что обязательно поедет с ними, хотя она уже и не рассчитывала на это – всю прошлую неделю муж не вставал с постели, кроме вчерашней тревожной ночи и короткой прогулки к Дунаю, в которой он отказался от сопровождения.
Утром он попросил ещё немного отдохнуть. Час назад она заглядывала к нему – он уже оделся. А теперь? Неужели снова лёг и уснул? Когда он не ответил на её зов, она поднялась по лестнице и открыла дверь в их спальню.
В полумраке, сквозь прикрытые ставни – утром она проветривала, но потом закрыла, иначе не спастись от жары, – она разглядела мужа. Он лежал на кровати, полностью одетый.
– Мы собираемся, – сказала она, замершая в дверях. Он лишь пробормотал что-то в ответ. Неудивительно – после бессонной ночи. Ей и самой не помешало бы прилечь.
– Пауль, пора вставать. Скоро приедет карета Паганини.
Он медленно покачал головой, уставившись в потолок.
– То есть… ты хочешь остаться?
Кивок. Больше ничего.
Ещё вчера, когда он неожиданно появился в мастерской одетый и заявил, что хочет прогуляться к Дунаю, чтобы «набраться сил для поездки», отказавшись от компании, Софи почувствовала неладное. Но тогда она убедила себя, что ему просто неловко за свою слабость и он предпочитает отправиться один.
– Но, Пауль, утром ты же говорил… – начала она, но он снова покачал головой, на этот раз решительнее.
Такой отстранённостью он давал понять – хочет остаться в покое. Наверное, расстроен, что не сможет порадовать детей. Но оставить его с этим тяжёлым чувством она не могла. Она села на край кровати. Травяной чай, который он обычно любил, стоял нетронутый. Она протянула ему кружку.
– Выпей хоть глоток.
Отказ.
Она беспомощно поставила кружку обратно.
– Может, чего-то другого? Молока?
Снова отказ.
Раздался полуденный благовест с колокольни Святого Стефана. Софи взглянула в окно, слушая привычную последовательность высоких и низких перезвонов, и представила, как Паганини садится в карету, заказанную в Траттнерхофе. Сегодня без звания или связей экипаж не достать, и она была бесконечно благодарна ему за предложение подвезти их – иначе пришлось бы идти пешком восемь километров под палящим солнцем.
Она снова посмотрела на мужа. Может, просто уйти? Но невидимая сила удерживала её. Казалось, он хочет что-то сказать, но не может.
– Хочешь мне что-то сказать?
Кивок.
– Что именно? – подбодрила она.
Теперь он снова покачал головой, скривившись.
– Тебе больно? – встревожилась она.
Ответа не последовало. Она наклонилась, решив, что говорить ему тяжело.
И тут в нос ударил запах, который она надеялась больше никогда не почувствовать. Запах, от которого сердце бешено заколотилось.
– Пауль? – Её голос дрогнул.
Мир вокруг рушился. Стены рассыпались, камни падали рядом, и она сидела, парализованная страхом, среди обломков жизни, которую пыталась отстроить заново. И вдруг осознала: у неё нет сил даже сдвинуть один камень на место. Она искала его взгляд, но он избегал её. Почему, чёрт возьми, он молчал? Ни объяснения, ни извинений. Ни слова.
Дети звали её снизу.
«Надо встать и уйти», – подумала она.
Встать и уйти.
Но не смогла.
Её удерживала надежда. Надежда на ошибку. Может, он просто натирал лоб мелиссовой настойкой от головной боли? Любое невинное объяснение этого запаха.
– Пауль? – почти взмолилась она.
Наконец он посмотрел на неё. Но, к её удивлению, в его глазах не было ничего. Ни боли, ни тоски. Пустота.
– Вам стоит уйти, – произнес он твёрдо, и она вздрогнула.
Не только от внезапности его слов – нет, Софи содрогнулась от самого их звучания. Сперва ей захотелось возразить, сказать что-нибудь, ибо она чувствовала: должна излить свою ярость, отчаянье, горечь. Но затем она поняла – его «вам стоит уйти» относилось не только к сей минуте.
Его взгляд не оставлял сомнений. Для него всё было решено. Он всегда всё упрощал – до чёртиков просто. В ней кружилась тысяча вопросов, но ответов он не дал бы – тем паче теперь. Дети снова позвали её.
– Иду! – крикнула она в ответ. Поспешно поднялась и, выходя, бросила последний взгляд на Пауля – на их общую жизнь, которую он одним движением к бутылке и краткой фразой обратил в прошлое.
«Вам стоит уйти», – слова эхом отдавались в ней, пока она шаг за шагом спускалась по лестнице. «Почему мы, а не он?» – яростно подумала она. Почему не он должен исчезнуть? Уйти из её жизни, и лучше бы навсегда. Если бы не дети… В прихожей они ждали её с нетерпением. В зелёно-карих глазах Катерины, окаймлённых ресницами, за полгода ставших ещё гуще и длиннее, светилась радость.
– А разве отец не идёт с нами? – спросил Кристиан, но так тихо, будто уже знал ответ.
– Мы пойдём без него. – Дети, конечно, не поняли, что скрывалось за этими словами, но большего она выдавить из себя не смогла.
– Ах, как досадно! – воскликнула Катерина. Разочарование её было явным, но уже в следующий миг она добавила: – Видно, отец ещё слишком слаб – наверное, так и надо.
– М-м… – рассеянно протянула Софи. Как объяснить детям, что отец снова запил? Пожалуй, не сейчас, подумала она, не желая омрачать им радость от прогулки. Они и так узнают правду достаточно скоро.
– Матушка? – осторожно спросил Кристиан. – Отцу совсем нехорошо, да?
Она стиснула губы и кивнула.
– Он снова пьёт, не так ли? – спросила Катерина.
Этот вопрос выбил почву у Софи из-под ног. Она кивнула.
– Да, он снова пьёт.
– И что теперь? – В голосе Кристиана звучала тревога. Слишком много тревоги для ребёнка его лет.
– Теперь? Теперь дороги назад нет, – ответила она, собрав всю твёрдость. – И, честно говоря, я сама пока не знаю, что делать. У меня было столько надежд… а теперь… Мне ужасно жаль, дети…
– Вам не за что извиняться, – запротестовал Кристиан.
– А что сказал отец? – спросила Катерина. – Он извинился? Хочет ли завязать?
Софи пожала плечами:
– Он едва говорил со мной. Просто сказал, что нам надо уйти. – Она замешкалась, колеблясь, стоит ли добавить догадку, но всё же решилась: – И, думаю, он имел в виду не только прогулку…
– Уйти? – переспросил Кристиан. – Но куда? Здесь наш дом, мастерская…
– Вообще-то… – начала Катерина, перебив брата. Они переглянулись, словно безмолвно сговорившись, и затем произнесли в унисон: – Вообще-то, это отцу следовало бы уйти.
– Всё не так просто, – возразила Софи.
Состояние Пауля не позволяло ему начать новую жизнь, а своё «вам стоит уйти» он, вероятно, бросил лишь затем, чтобы избежать разговора о собственных слабостях. «Да, точно, – подумала она. – Он просто переложил свои горести на наши плечи». Об этом приходилось напоминать себе вновь и вновь – ведь она всё ещё чувствовала ответственность за мужа. Всё это началось после его греха с Флорентиной. У него был выбор – и, сделай он иначе, они и сейчас были бы счастливой семьёй.
– Разве синьор Паганини не должен был уже прибыть? – спросила Катерина, будто решив пока отложить тяжёлые мысли.
– Разве он не обещал быть здесь к полудню? – Кристиан тоже явно искал повода отвлечься.
– Он появится с минуты на минуту. – Софи натянула улыбку. – Всё взяли? Ничего не забыли?
– Да! – хором воскликнули дети и рассмеялись, видя, как она в шутливой панике крутится на месте, лишь бы их развеселить.
Смех звучал для неё как музыка, и Софи с облегчением увидела в глазах детей проблеск прежней радости. Катерина, кажется, даже забыла о своей ревности к Паганини. Но с каждой минутой ожидания её беспокойство росло. Она теребила фартук и наконец спросила:
– А если синьор Паганини не придёт? Даже если мы выйдем сейчас, мы не успеем к торжественному въезду жирафа в зоопарк!
«И не только», – подумала Софи. Время шло, и её тоже охватила нервозность – от Траттенхофа до мастерской было совсем недалеко.
– Наверное, улицы запружены – все ринулись в Шёнбрунн.
– Может, мне сбегать до площади, посмотреть, как там? – предложил сын.
Она задумалась.
– Да, беги! – Не успела договорить, как Кристиан уже выскочил за дверь, и поток летнего зноя ворвался внутрь, заставив её поспешно захлопнуть створку. Внутри ёкнуло: «Вернётся с дурными вестями». Затор, опрокинутая карета… Неужто судьба снова занесла меч над её головой? И как раз теперь, когда они так ждали этой прогулки!
Но вдруг снаружи раздался крик Кристиана:
– Карета! Скорее! Он едет!
Софи едва верила своему счастью.