В тиши ночи, при мерцании свечей, Софи внимательно рассматривала почти готовую копию скрипки. Настал решающий момент – инструменту предстояло одеться в лак, тот самый сверкающий, золотисто-красный наряд, который превратит белый деревянный корпус в сияющее произведение искусства.
Каждый мазок кисти должен быть безупречен. Но дело было не только во внешнем виде: лак становился важнейшим этапом на пути к идеальному звучанию – пути, начатом тщательной обработкой изгибов деки и завершающемся установкой душки, созданием души скрипки.
Сосредоточенно процедив приготовленную накануне лаковую смесь в фарфоровую чашу, она добавила уже отфильтрованную «драконову кровь». У каждого мастера был свой рецепт, своя священная формула. Но натуральные ингредиенты никогда не вели себя одинаково, поэтому строго следовать рецепту было невозможно. Искусство заключалось в правильных пропорциях. Основой служил зернёный лак – твёрдая смола для первого слоя. В последующие слои нужно было добавить эластичную элеми-смолу, а в завершение – лавандовое масло для придания текучести.
Софи проверила консистенцию, позволив лаку стечь по белой стенке чаши. Может, добавить ещё пигмента? Или достаточно испарения спирта, чтобы проявился насыщенный блеск? Каштановый оттенок выглядел прекрасно – на дереве он мог дать чудесный золотисто-красный перелив. Хотя дело, конечно, было не только в цвете.
Её руки дрожали от волнения, когда она выбирала кисть. Проверила крепление волосков, большим пальцем испытала упругость, несколько раз распушила кисть в поисках пылинок или ворсинок. Даже одна соринка вмиг могла испортить многие ночи труда.
Если бы только она могла сосредоточиться! Она специально выбрала ночное время, чтобы остаться наедине со скрипкой, отдать все свои чувства инструменту, в который должна была вдохнуть жизнь. И всё же мысли о Паганини не отпускали её. Как бы она ни старалась, мелодия, которую он для неё сочинил, звучала в ней снова и снова.
Осторожно обмакнув кисть, она сделала пробный мазок на деревянной пластинке. Консистенция была правильной – спирта для разведения добавлено в меру. Слишком много – и пигмент испарится, не оставив смолы. Лак должен быть достаточно прочным для защиты, но не слишком жёстким, чтобы не мешать вибрации дерева.
Сегодня вечером Софи ожидала, что Пауль проснётся к ужину и потом не даст ей покоя всю ночь, но всё вышло иначе. Хотя он и присоединился к семье за столом, отвечал односложно и ел без аппетита. Близнецы списали это на усталость. Катерина вполне удовлетворилась его простым «да» в ответ на вопрос, правда ли он пойдёт с ними в зверинец, несмотря на то, как людно там должно быть. Девочке и в голову не пришло, что отец мог согласиться, только чтобы не разочаровать её, и сам, наверное, искренне хотел сдержать обещание. Однако Софи видела мужа скорее в постели, нежели в любом другом месте – слишком слаб и сломлен он был до сих пор.
Женщина покачала головой, вспоминая, как безучастно он сидел за столом. Пугающе. К чему это приведёт? Он только и хотел, что спать, спать, спать. А ей так хотелось обсудить с ним его брата. Впрочем, Пауль тоже перестал навещать Петера, что, с одной стороны, приносило ей немалое облегчение, а с другой – наводило на мысль, что тот намеренно затягивал с возвратом заказов. Что, учитывая состояние Пауля, было вполне объяснимо.
Софи подожгла лак, и в тот момент, когда на поверхности появились первые пузырьки, накрыла пламя стеклянной пластиной – теперь консистенция была идеальной. Оставалось только дать ему остыть.
Когда во время ужина постучала Анна Рёберг, чтобы одолжить литр молока – её кувшин, как нельзя некстати, прокис, – Катерина тут же набросилась на соседку с радостными новостями о походе в зоопарк, едва давая той вставить слово. Ни Анна, ни сама Катерина не обратили внимания, как безучастно сидел Пауль, через силу улыбаясь. Соседка разделила радость детей и пожелала им приятного времяпрепровождения. Сама же она предпочла избежать людских толп, решив провести день в тишине дома с мужем.
– В дни, когда весь город на ушах стоит, в мастерскую всё равно никто не заглянет, – добавила она уже на пороге, пообещав между делом присмотреть за домом.
Софи и сама планировала оставить скрипку на попечение соседки на время их отсутствия, но хотела обсудить это с Анной обстоятельно, а не наспех.
В который раз она проверила, нет ли пылинок на верстаке. Её терзали сомнения – достаточно ли тепло в мастерской, чтобы скрипка не пропиталась влагой? Достаточно ли тщательно она очистила инструмент от масляного слоя при шлифовке смесью репового масла и пемзы? Безусловно. Она перепроверила это трижды. И всё же Софи опасалась, что малейшие недочёты в лакировке могут погубить её труд.
Отбиваясь здравым смыслом от этих разрушительных дум, она продолжала приготовления: рядом с верстаком зажгла три толстые свечи и выставила массивные подсвечники так, чтобы свет падал точно на голую поверхность скрипки. Обмакнув кисть в лак, женщина аккуратно стряхнула излишки о край чаши, чтобы избежать образования капель. Неужели она так и просидит всю ночь? Колеблясь, сомневаясь, боясь? Бездействуя? Пришло время начать – если не сейчас, то когда?
Решительно, с лёгким нажимом она приложила кисть к основанию грифа и повела её вдоль обечайки. Каждый мазок был подобен хождению по канату над пропастью. Взяла ли она слишком много лака? А быть может, слишком мало?.. Нигде не должно было остаться потёков. Спиртовой лак высыхал мгновенно, не оставляя шанса исправить ошибки, в отличие от масляного – о, масляный дал бы Софи возможность подправить небольшие погрешности. Масляный лак был куда более снисходителен – и его бы потребовалось всего восемь слоёв против двадцати.
Двадцать слоёв. И всё же она выбрала спиртовой лак – множество слоёв позволяли постепенно добиваться нужной прочности. Каждый слой требовал изменения состава: первый служил прежде всего для герметизации и укрепления, что улучшало звучание, поэтому в нём не было лавандового масла и элеми, смягчающих лак. Эти добавки понадобятся только в следующем слое. Нанесённые слишком рано, они сделали бы дерево вялым.
Софи заставила себя успокоиться, сосредоточившись на красноватом тоне, которым после каждого движения её руки окрашивалось дерево. Переходя от обечаек к нижней деке и далее к верхней, она работала свободнее, нанося широкие мазки щедро наполненной кистью. Какое зрелище! Восхищённая своим трудом, она с нетерпением ждала момента, когда дерево при каждом мазке будет охватывать огнём – это произойдёт через несколько слоёв. Но затем вновь взяла себя в руки: какой оттенок наложить в следующем слое? Больше красного или коричневого? Хватает ли глубины цвета или, напротив, красный слишком ярок и нуждается в смягчении?
Осторожно обойдя эфы, Софи отложила кисть из конского волоса, взяла более тонкую и мягкую – и приступила к завитку. Ворсинки скользили по спиралям, словно попадая в водоворот. Завиток получился превосходным: без углов, с плавными, гармоничными линиями. И это заслуга Катерины. Может, из неё и вправду выйдет скрипичный мастер? Продолжить дело отца вместе с братом – надёжная перспектива, которую Софи не имела права отнимать у детей своими необдуманными поступками. Пауль никогда не простил бы ей связь с Паганини. Тогда он потребовал бы развода, возможно, даже отобрал бы детей… Нет, это было немыслимо. Она ни при каких обстоятельствах не могла рисковать, что бы ни совершил Пауль и как бы мало она ни верила в возможность счастливого возрождения их брака.
Женщина энергично продолжала лакировку, пока поры дерева не впитали достаточное количество лака. Наконец дека засияла тем тёплым, тягучим цветом, которого Софи так упорно добивалась. Только добившись идеального цвета, можно было наносить финишный слой, для которого требовалось больше элеми и лавандового масла, чтобы скрипка не стала слишком жёсткой, чтобы резонировать.
В завершение предстояло искусственно состарить лак, как на самой «Пушке», – там, где скрипка соприкасалась с подбородком и руками. Поскольку Паганини играл без подбородника, лак на этом месте не выдерживал его напора, и в копии на этом месте верхние слои лака нужно было аккуратно стереть тряпочкой, смоченной в спирте. Не слишком много и не слишком мало – до тех пор, пока сквозь красноватый жар скрипки не проступит золотистый свет солнца.
После такого волнующего момента, который был для Софи так же пленителен, как бокал мадеры, в скрипичном деле неизменно следовала монотонная работа – словно по закону природы, чтобы сдержать чрезмерный энтузиазм мастера и предотвратить ошибки. Теперь ей предстояла кропотливая полировка триполи – обычным абразивным порошком, который разводили водой до состояния кашицы. Это была долгая и даже неприятная работа, поскольку такая паста стачивала не только лак, но и кожу на пальцах.
Для полировки она использовала смесь венской извести, воды и полировального масла – идеальную для дела, но, увы, ещё более губительную для кожи. Однако Софи обожала полировать. Никакая боль не была для неё чрезмерной, ведь наградой становился глянец лака, проступающий под полировальной пудрой, словно мякоть свежеочищенного каштана.
Затем следовали подгонка колков, установка подставки и душки, натяжка струн – и наконец, после двухсот пятидесяти часов чистой работы (не считая времени ожидания), скрипка начинала играть. Она оживала. Это было завершением. С одной стороны, Софи жаждала этого момента, но с другой – он неизбежно означал прощание. Со скрипкой, с Паганини, со своими мечтами.
Рядом с Паулем она уже не будет счастлива, в этом она теперь была уверена. Однако провести с ним остаток жизни ей всё же придётся – это тоже было ясно. Но судьба и так бросала ей столько палок под ноги – неужели не настал черёд для счастливого поворота? И снова Софи поддалась надежде – на радостное будущее, на прекрасные годы рядом с родственной душой.
В коридоре раздались шаги. В мгновение ока грёзы рассеялись, и она затаила дыхание. Неужто это Пауль, не сумевший заснуть и отправившийся на кухню за едой? Или один из детей, проснувшийся от жажды? Может, она была так сосредоточена, что не услышала скрипа лестницы? Или… Горло её сжалось. Неужели Петер исполнил свою угрозу? Неужели она его недооценила? Разве Пауль так и не отобрал у брата запасной ключ?
Что теперь? Она оказалась в ловушке мастерской – второго выхода не было. Застыв на месте, она металась взглядом в поисках предмета, которым можно было бы защититься.
Дверь приоткрылась.
Медленно.
Тихо.
Осторожно.
По полу заплясал свет свечи.
– Софи?
Она шумно выдохнула задержанный воздух.
– Пауль! Ты меня напугал!
Он стоял, словно призрак. Его ночная рубашка, прежде обтягивавшая живот, теперь безвольно висела, как простыня, накинутая на плечи. Призрак… но тот, которого она больше не боялась.
– Я как раз не хотел тебя пугать… прости. Подумал, что ты уснула за верстаком – было так тихо, – и не хотел тебя будить.
Он опустил голову, и костлявые плечи сгорбились ещё сильнее.
– Что ты здесь делаешь? – спросила она, ещё не отдышавшись. – Я уж подумала, твой брат явился меня донимать.
– Что за нелепица! С чего ты взяла?
– Не такая уж это и нелепость… – Она кивнула в сторону скрипки, которая при свете свечи казалась почти завершённой.
– Ты думаешь… – Пауль поднял глаза, вдруг осознав. – Мне даже в голову не приходило, что он может пойти на подлость ради славы… но теперь его поведение обретает смысл. Он отказался отдавать мне запасной ключ. Утверждал, что моя мастерская – теперь его мастерская. Ни уговоры, ни просьбы, ни мольбы не помогли. Он был непреклонен, а у меня не хватило сил ему противостоять. Тогда я не придал этому значения, но теперь сомневаюсь.
– И правильно. Флорентина любой ценой хочет, чтобы слава за скрипку досталась твоему брату – Катерина сама это слышала. Ты должен забрать у Петера ключ!
– Хорошо, завтра я снова поговорю с ним.
– Не просто поговорить, – твёрдо сказала она. – Ты вернёшься с ключом. Иначе я сама к нему отправлюсь, и тогда разговор будет другим…
– Не стоит…
– Стоит. Особенно после сегодняшнего испуга. До этого я убеждала себя, что угроза несерьёзная.
– Какая угроза?
– Пауль, послушай. Твой брат, возможно, готов идти по трупам. По твоему и по моему. Это слышала Катерина.
– Ни за что! – воскликнул Пауль. – Только не мой брат! Он многое сделает ради славы, но не это!
– А почему ты так уверен?
– Я знаю своего брата!
– Я тоже думала, что знаю тебя, – вырвалось у неё.
Пауль остолбенел, будто его окатили ледяной водой. Он задыхался, подбирая слова, и лишь через несколько секунд тихо произнёс:
– Понимаю. Ты не можешь простить мне эту… историю с Флорентиной.
– Историю, – повторила она, глядя мужу в глаза. – Историю, – снова сказала она, глубоко вздохнув, чтобы голос не дрогнул, – эту тебе может простить только Господь как один из грехов. Моё прощение ничего не изменит в наших брачных обетах.
– Но для меня это важно, – пробормотал Пауль.
Он опустил голову, в тёмных волосах уже пробивалась седина.
– Мы найдём выход, – сказала Софи, скорее для себя. – Мы обязаны его найти.
Он едва заметно покачал головой. Свеча в его руке отбрасывала на лицо причудливые тени.
– Я и сам себе не могу простить.
Что на это ответить? Она была слишком измотана для серьёзного разговора.
– Иди спать, Пауль. Поговорим завтра.
– Я не могу спать.
– Неудивительно, ты же пролежал весь день в постели. Всё равно иди. Мне ещё работать.
– Я не сплю уже несколько суток. Я измотан, но сомкнуть глаз не могу. А если и засыпаю, то сразу просыпаюсь в ужасе – один и тот же кошмар. Я в Башне безумцев, сплю на соломе, и вдруг слышу крики. Не реагирую – думаю, это другие узники. Но потом вокруг становится жарко, я открываю глаза – повсюду огонь. Я в ловушке. Я горю заживо. Лежу, глаза распахнуты, тело в поту, и каждый раз думаю: это заслуженная смерть.
– Хватит так говорить! – резко оборвала она.
– Но это правда. И, в конечном счёте, моя смерть стала бы облегчением для всех.
– Пауль, прошу…
– Это правда, – сказал он с необычной твёрдостью. – Я клялся тебе и себе, что больше не притронусь к спиртному, но чувствую – этот демон во мне лишь уснул, а не исчез. Кажется, он просыпается, сеет тревогу и будит других духов, которые терзают меня ужасными воспоминаниями из Башни. Я не могу их забыть.
– Тебе нужно время… – осторожно ответила она. – Станет легче. Держись. Ради детей.
Он сделал шаг к ней, но тут же замер, будто невидимая рука удержала его.
– Софи, я ужасно боюсь, что силы меня покинут, что я не выдержу и снова поддамся демону – ведь он уже протягивает мне руку. Я знаю: алкоголь помог бы мне всё забыть.
– Ты сильный. Не бойся. Думай о детях. Тебе нужно восстановиться и выспаться.
– У нас осталось снотворное? Собственно, поэтому я и спустился.
– В кухне, на верхней полке, за банкой с сушёной ромашкой, ещё есть немного лауданума.
Он уставился на неё вопросительно, и она поняла – это описание для него ничего не значило. Такое с ним бывало, но сейчас в его взгляде читалась беспомощность, будто он вообще не мог осмыслить её слова – словно ребёнок, подавленный потоком информации.
– Принесёшь мне его? – попросил он.
Она кивнула и поднялась с табурета.
– Завтра утром я закуплю новую порцию в аптеке «Райхсапфель» – там лауданум дешевле.
– Откуда ты знаешь?
– Вюрт дал объявление в «Винер цайтунг».
– С каких это пор аптекари рекламируются? Для меня это новость.
– Это и правда новшество. Но мне нравится. Почему покупатели не должны знать, где выгоднее?
– Да, времена меняются… – рассеянно пробормотал Пауль. – Мир движется дальше, но почему-то без меня. Я будто под стеклянным колпаком.
– Это пройдёт. Наберись терпения. После всего случившегося нельзя ждать, что всё наладится в одночасье.
– А если ничего уже не будет как прежде? Если я… если мы?..
– Смотри вперёд. Прошлое всё равно не вернётся. Жизнь – это движение, и нам остаётся только идти в ногу со временем, а времени – с нами.
– Софи? – окликнул он, когда она уже направлялась в кухню.
– Да? – Она обернулась, застыв в дверном проёме.
– Даже если твоя любовь ко мне угасла, я буду любить тебя всегда. Тебя и детей. До скончания веков.