– К сожалению, сегодня я не в лучшей форме, – приветствовал её Паганини.
Он не встретил её, как обычно, в фойе, чтобы вместе отобедать в соседнем ресторане Траттнерхофа и заслушать отчёт о работе в мастерской, а принял в своих личных покоях – как уже делал однажды весной. Но не только это заставило Софи насторожиться. Его одежда была непривычно элегантна: белый жилет с серебряной вышивкой, тёмно-синий бархатный фрак с пуговицами, обтянутыми золототканой парчой.
И ещё нечто в облике маэстро было каким-то другим, хотя она не могла понять, что именно. Как будто ничего необычного не было: его чёрные кудри как всегда свободно ниспадали на плечи, и даже болезненная бледность уже не пугала её. Однако в глазах не было привычного блеска – и по этому она поняла, что ему действительно нездоровится.
– Мы могли бы перенести нашу встречу, – заметила она.
Он решительно покачал головой:
– Отменять визит я не хотел. Надеюсь, вы не против, если мы пообедаем здесь?
– Само собой! – ответила она, и это было сказано не из вежливости, а потому что ей в самом деле было здесь комфортно. Когда он впервые пригласил её в свои апартаменты, она чувствовала куда большее беспокойство. Лишь одна мысль не давала ей покоя:
– Ваша супруга отсутствует?
Он собрался ответить, но в этот момент раздался стук в дверь.
– Обслуживание номеров!
– А, вот и наш обед, – сказал он, поднимаясь, чтобы открыть дверь перед юным пажом, который вкатил сервировочную тележку, явно нервничая куда сильнее, чем Софи.
«По правде говоря, мне не следовало спрашивать об Антонии Бьянки», – подумала она, наблюдая, как паж неуклюже подкатывает тележку к столу. До сих пор Паганини назначал их встречи исключительно на те часы, когда его жена посещала портного или парикмахера либо присутствовала на лекциях о красоте – даже когда они, как обычно, обедали в ресторане Траттнерхофа, он всеми силами старался избежать новых сцен ревности, – и скрипач откровенно говорил об этом. Ему, дескать, добавил он как-то, приписывают репутацию ловеласа, но это всего лишь слухи, которые, впрочем, не облегчают его семейную жизнь.
«Вообще-то, мы слишком часто говорим о таких личных вещах», – размышляла Софи, продолжая рассеянно наблюдать за пажом, который старался двигаться незаметно, почти как призрак. Он расставил тарелки под серебряными колпаками, затем начал аккуратно расставлять бокалы, раскладывать столовые приборы и салфетки строго вдоль края стола.
Во время их последней встречи две недели назад она сначала по-деловому и оживлённо рассказывала маэстро о ходе работы над копией его скрипки: как она подгоняла басовый брусок к внутренней стороне деки, нанося меловой порошок на место соединения, затем водила туда-сюда толстым деревянным бруском, занимавшим почти всю длину деки, чтобы отметить излишки, которые потом удаляла стамеской, резцом и маленьким рубанком. Рассказала и о том, как, приклеив басовый брусок к деке костным клеем и оставив сохнуть, она освободила обечайку из формы, и подробно описала Паганини, как тщательно обработала внутреннюю поверхность скобелем.
– Зачем такие сложности, – рассмеялся тогда маэстро, – ведь внутренность скрипки никто не увидит.
– Я не позволю, чтобы через сто лет, когда инструмент вскроют для ремонта, кто-то подумал, что я работала небрежно!
Он рассмеялся ещё больше, и в обычных обстоятельствах её смех колокольчиком оттенил бы его веселье, потому что она сама находила это забавным, но в тот день ей было не до смеха – и дело было не только в этом моменте. Напротив, её голос постоянно срывался, когда она рассказывала, как приклеивала деку и дно к обечайке, завершая корпус. Она была близка к слезам не только из-за эмоциональности момента – и Паганини это давно заметил.
– Не притворяйтесь, Софи, – остановил он сбивчивый поток её объяснений. – Вы можете говорить со мной обо всём, что вас тревожит.
…И вот поток прорвал плотину. Долгое время Софи не могла вымолвить ни слова, только рыдала, а маэстро обнимал её, слегка покачиваясь взад-вперёд, как будто убаюкивая женщину. Ни его слава, ни сословные предрассудки и брачные обеты не мешали ему утешать её. Он был просто самим собой, и они стали так близки, словно слились воедино, стали неразделимы, как солнце и небо.
Во время той последней встречи её супружеские обеты и моральные принципы дали трещину. Малейшего шага с её стороны, едва заметного жеста, лёгкого прикосновения хватило бы, чтобы её возлюбленный отбросил вынужденную сдержанность.
Да, Паганини был её возлюбленным. Она должна была признать это. И они уже были так близки. Могут ли два человека стать роднее? Между ними царила близость, зашедшая уже слишком далеко, недопустимая, едва сдерживаемая голосом разума. Сегодня она должна была справиться с собой, потому что этой любви не суждено было существовать.
Тем временем нервный паж закончил сервировку и теперь с дрожащими руками наливал мадеру. Юноша, совсем ребёнок, еле дышал и явно испытывал облегчение, что иногда вдохи и выдохи даются ему без особых происшествий.
– Позвольте подать… – дрожащим голосом объявил он, одновременно снимая серебряные крышки. – Нежные телячьи щёчки в… в красном винном соусе с картофелем «Герцогиня» и тушёными… тушёными корнеплодами.
– Благодарю вас, – с улыбкой ответил Паганини, протягивая пажу банкноту, которую тот принял с низким поклоном… и тут же неловко задел сервировочную тележку. Та незамедлительно с грохотом ударилась о стол, заставив бокалы пошатнуться, и по скатерти побежали алые капли.
– Ах, боже мой! – воскликнул юноша, беспомощно крутясь на месте в поисках салфетки, хотя та уже висела у него на сгибе локтя.
Паганини сохранял невозмутимость. Ловким движением снял ткань с руки слуги и произнёс:
– Я сам справлюсь. Можете идти.
– Но… – Паж замялся, едва осмеливаясь возразить, и его слова превратились в еле различимый шёпот.
– Я задел стол, когда вы уже направлялись к двери. Так ведь и было? – добавил скрипач, подмигнув. – А теперь позвольте мне и моей даме отужинать, пока кушанье не остыло.
– Разумеется! Честь имею! – отозвался паж, вновь склонившись в поклоне, и поспешно ретировался задом наперёд, едва не угодив в дверной косяк.
– Бедный мальчик… – покачала головой Софи, когда дверь закрылась. – Ему повезло, что вы отнеслись к этому так снисходительно. Иной гость непременно подал бы жалобу.
– Люди в моём присутствии вечно теряются, интересно, в чём дело? – задумчиво протянул Паганини, отодвигая для неё стул.
Она рассмеялась – его искреннее недоумение казалось забавным.
– Вы разделяете моё удивление, надеюсь? – Маэстро сел напротив. – Знаю, меня считают исчадием ада, но чёрт живёт в головах у тех, у кого разум и рассудок не ночуют. Так ведь? Ну, давайте перейдем к ужину. Buon appetito[34].
– Выглядит восхитительно. Приятного аппетита и благодарю за приглашение.
Она взяла приборы. Нож мягко скользнул по мясу, тающему, словно масло. На языке распустился изысканный вкус – сочная плоть рассыпалась во рту сама собой. Какое наслаждение! Некоторое время они ели молча. Софи, погружённая в созерцание возлюбленного, вновь ловила себя на мысли: что-то в его облике сегодня смущало её. Не только непривычный фрак, но и то, как неестественно он на нём смотрелся. Вопрос, видимо, читался на её лице, ибо в уголках губ Паганини дрогнула улыбка.
– Я знаю, сегодня я выгляжу иначе. Жена купила этот наряд, полагая, что мне следует являться в свете элегантнее. Что скажете? Я надел его специально, чтобы услышать ваше мнение.
– Я… – Софи запнулась. Как сказать, что он напоминает циркового импресарио? И вдруг её осенило: она уже видела этот фрак.
– Молчание – тоже ответ, – рассмеялся он. – Я чувствую себя переодетым паяцем, а ваша реакция лишь подтверждает: после ужина я немедля переоденусь и более не надену этот костюм. Жена будет браниться – что ж, пусть.
Но Софи уже не слушала, она вспомнила сон во время его концерта: тот же фрак лежал на умывальнике рядом с фарфоровой чашей… Эта комната с балдахином, смятое бельё, одежда, разбросанная по полу… Стол с бутылкой мадеры и недопитыми бокалами… И затем – Антония Бьянки вошла…
– Антония отвела Ахилла к портному, – нарушил молчание Паганини, по своему обыкновению угадывая направление её мыслей. – Непременно хочет сшить ему костюм жирафа. Что ж, сын обрадуется, когда наденет его в зверинце.
Женщина силилась отогнать видение. Как могла она узнать этот фрак? Жуткое совпадение… Или – предзнаменование? Нет, такого не бывает.
– Почему вы качаете головой? – спросил он, и она почувствовала, как румянец заливает всё её лицо. – Разве мой сын не может надеть костюм жирафа? Или вам это не по нраву?
– Нет, нет! – поспешно ответила она. – Я лишь пыталась вспомнить, где видела этот фрак.
– О, они нынче в моде – любой портной клепает их по дюжине на дню. Ничего особенного, уж точно не уникальная вещица. Да и не пустил бы я портного в дом. Ненавижу, когда чужие подходят слишком близко. Портные, парикмахеры, врачи… Избегаю их, как… как чёрт ладана. Или как правильно?
– Как чёрт – святой воды, – поправила Софи с улыбкой, удовлетворённая возможным объяснением: наверняка видела фрак в витрине, и он всплыл в сновидении.
Но её тревожило иное.
– А супруга ваша точно не желает сопровождать вас в зверинец?
– Нет. Животные ей неинтересны, а толпу она терпеть не может – разве что когда на сцене. Да и нервы у неё расстроены: не проходит и дня без ссоры. Ещё и обижена, что я не позволяю ей петь на моих концертах – ни разу с тех пор, как мы в Вене. А я и сам едва держусь от боли, принимаю лекарства – её истерики мне ни к чему… Что лишь распаляет её ещё больше.
Он отложил вилку – почти не притронувшись к еде.
– Всё это – порочный круг. Дьявольский круг. Вот уж где действительно можно говорить о дьяволе… Невыносимо. Если так будет продолжаться… – Он замолчал, потом добавил: – Следует осторожнее выбирать, с кем связать жизнь. Как у вас говорят?
«Пусть испытает тот, кто связывает себя навеки…» – машинально процитировала Софи. Да, тяжкий крест – эти несчастливые браки, которые нельзя расторгнуть.
– Я бы охотно уехал с Ахиллом в Ниццу – отдохнуть, обрести покой, всё обдумать. Люблю этот прекрасный город, он расположен у самого Средиземного моря. Вы бывали там?
Она покачала головой.
– Доезжали лишь до Кремоны.
– Кремона тоже хороша! Но уж очень жаркая там погода. А в Ницце всегда свежий ветер…
– Но ведь ваш родной город, Генуя, тоже лежит у моря и совсем недалеко от Ниццы. Почему же вас привлекает именно она?
– Я влюбился в этот город, да и владею там домом. Правда, Ницца от Генуи всего в двух-трех днях пути в карете – всё время вдоль побережья, – но как же она непохожа на мою грязную, обветшалую родину! Ах, если бы я мог быть там сейчас… В Ницце я хотел бы умереть.
– Вы говорите так, словно уже лежите на смертном одре, – с притворной бодростью возразила она. – Но вы ведь ещё не старик, и ваша кончина, несомненно, ещё далека.
Паганини провёл рукой по салфетке.
– Моё нутро подсказывает, что жить мне осталось недолго. Во мне есть нечто… нечто, что подтачивает моё здоровье. Я это чувствую.
Испуганно покачав головой, Софи воскликнула:
– Вам, быть может, следует просто делать большие перерывы между концертами? И вообще – не слишком ли рано вы возобновили выступления?
Он лишь пожал плечами.
– Я в Вене не для забав – мне нужно зарабатывать на хлеб.
– Но ведь все ваши концерты прошли с аншлагом, не так ли? Разве вы не можете позволить себе отменить несколько выступлений?
– Только за последние недели я заработал двадцать тысяч гульденов.
Услышав эту сумму, женщина затаила дыхание – таких денег хватило бы на роскошную виллу на дунайском берегу. Ей стало неловко от такой откровенности, но он, казалось, даже не задумывался об этом.
– Следующий концерт всё равно не состоится. Из-за жирафа! – Паганини залился своим звонким смехом. – Не каждый же день с артистом приключается подобное! Ай-ай-ай! – Он скорчился от внезапной боли, схватившись за левую челюсть.
– Неужели так больно? – с тревогой спросила она.
Маэстро утвердительно кивнул:
– Лекарь уверяет, будто я здоров как бык, а это всего лишь… Как он выразился?.. «Раздражение нервных окончаний, переутомление». Прописал мне чередовать горячие и холодные ванны. Какая нелепость при таких мучениях! Я так ему и сказал – что чувствую себя по-настоящему больным.
– И что же вам ответили?
– Спросил мой точный возраст. «Сорок шесть – ещё не старость», – заявил он, но с меня уже сыпятся первые… как это у вас говорят?.. Тростинки?
– Песчинки, – поправила она, бросив взгляд на ряд аптечных склянок, выстроившихся на консоли, и, приподняв брови, добавила: – Судя по всему, одни лишь ванны вам не приносят облегчения.
– Вы совершенно правы. Боль невыносима – и особенно сейчас, когда весь мир жаждет меня услышать. Но что поделаешь? Я – пламенная душа, навечно заточённая внутри скрипки. Понимаете ли вы меня?
– Кажется, понимаю. Вы как душка, незримая глазу, разжигающая в скрипке искры настоящей музыки.
– Именно так. Вот только у меня эта душка цела, тогда как стенки резонатора… увы, слишком тонки. Все струны на месте, но вибрируют неровно. Или, говоря иначе: во мне есть нечто, что медленно убивает меня, в этом я уверен. Это не просто нервное расстройство – не верю я в это. В иные дни боль отступает, но сегодня… сегодня тяжёлый день.
– Может быть, мне всё же стоит уйти? – встревоженно спросила она, откладывая столовые приборы. Аппетит давно пропал – досадно, ведь ужин и вправду был превосходен.
– Нет, нет, – поспешно остановил он её. – Но мы всё время говорим обо мне. Что нового у вас?
– По правде говоря, я многого сделать не успела. Подогнала басовый брусок к деке, обработала обечайки, вместе с дочерью вырезала завиток. Он получился изумительно красивым.
Паганини нахмурил свои густые брови.
– Что-то вас тяготит. Я это вижу. Мужу стало хуже? Он снова пристрастился к вину?
Софи отрицательно покачала головой.
– Нет, дело не в нём. Хотя он действительно стал более замкнутым, много спит, но я надеюсь, что это просто накопившаяся усталость даёт о себе знать.
– Тогда это касается вашей дочери…
– Не её самой… но она поведала мне кое-что… – Эти слова сорвались с её губ невольно, хотя она ещё не решила, стоит ли придавать словам Петера столь серьёзное значение. Хотя, возможно, Паганини помог бы ей во всём разобраться. – Она подслушала, как Петер беседовал с Флорентиной о скрипке: невестка уговаривала его позаботиться о том, чтобы слава досталась его мастерской.
Паганини весь превратился во внимание:
– И каким же образом он собирается этого добиться?
– Мы с Паулем должны умереть. Он намерен убить нас, – бесстрастно произнесла она. – По крайней мере, так поняла Катерина.
– Но это немыслимо! – воскликнул Паганини.
– Это я и сказала дочери. Какая бы слава ни была на кону – мой шурин не способен на такое.
– Я не это имел в виду. Меня это крайне тревожит. Ваш шурин вызывает у меня опасения. Хотя… неужели он действительно способен пойти по головам? И чьим! Своего брата и его супруги!
– Признаюсь, его слова немало пугают меня, но в глубине души я не верю, что он способен на такое.
– К тому же он прекрасно знает, что только вы способны воссоздать скрипку. Его копия окажется бездушной – он не сможет почувствовать душу моей любимицы. Но кто бы мог подумать, что дело зайдёт так далеко… Я не хочу, чтобы вы жили в страхе, и уж тем более не допущу, чтобы его угрозы воплотились. Лучше я отзову свой заказ – как бы ни мечтал о копии – и всё равно заплачу вам сполна.
– Даже не думайте об этом, – отмахнулась Софи. – Вполне возможно, моя дочь просто неверно поняла дядю. Может, он сказал, что слава достанется его мастерской лишь в том случае, если он убьёт нас, – просто чтобы показать Флорентине, насколько абсурдны её притязания.
– Возможно… – задумчиво ответил Паганини. – Но всё же будьте настороже. Я никогда не простил бы себе, если бы из-за меня вы…
– Не будем больше говорить об этом, – перебила она его и демонстративно взялась за приборы. Картофель «Герцогиня» уже остыл, но под соусом из красного вина всё равно был превосходен.
– Мы совсем забыли про тост! – внезапно воскликнул Паганини, хватаясь за бокал. – За ваше здоровье!
– За ваше! – ответила она, поднимая свой бокал, но он резко отвёл руку.
– Нет, за ваше, – настаивал он. – И за ваше благополучие. Пожалуйста, будьте осторожны, – снова предупредил он. – Если внутренний голос заговорит… если заметите что-то подозрительное, малейший намёк – сразу скажите мне. Обещаете? – Он протянул к ней бокал.
– Обещаю, – ответила она, и они чокнулись.
Хотя Софи, отхлебнув мадеры, уже не могла представить, что Петер действительно способен на убийство. Напрасно она заговорила об этом – теперь Паганини будет волноваться.
– Правда, сразу скажите… – продолжил маэстро, внимательно наблюдая за её выражением лица. – Ваша жизнь для меня дороже… гораздо дороже моей собственной.
– Что за речи! – возмутилась Софи. Она собиралась доесть блюдо, пока оно не остыло окончательно, но теперь была вынуждена возразить. – У вас же есть ребёнок!
– Неважно. Таковы мои чувства, – спокойно ответил он. – И стоит вам оказаться рядом, как мне сразу становится легче. Вы – моя муза.
– Это уже слишком лестно, – отмахнулась она.
Он покачал головой.
– Нет, это не лесть. Это правда. Вы – муза скрипача дьявола.
Давая понять, что не потерпит возражений, он встал и направился к футляру. С нежностью, словно беря младенца из колыбели, он извлёк свою Гварнери дель Джезу и повернулся к ней. Несмотря на боль, он прижал скрипку к подбородку, взглянул на неё с глубокой нежностью, прежде чем провести смычком, повторил:
– Вы – муза скрипача дьявола.
Что он задумал? Он же никогда не играл вне концертов! А теперь – только для неё? Сердце Софи забилось чаще, по коже побежали мурашки, а лёгкие забыли, как дышать. С закрытыми глазами Паганини одухотворённо заиграл первые минорные ноты мелодии, за которыми последовали весёлые, почти озорные стаккато, вызвавшие у неё улыбку. Это был запоминающийся мотив, сразу проникший в самое сердце. В её воображении двое влюблённых беззаботно кружились в танце. Но едва она погрузилась в этот образ, как в музыку снова вплелась грусть – последовательность нот, пронизывающая каждую клеточку её тела. Женщина знала, что не забудет эту мелодию, хотя слышала её впервые. Она казалась настолько знакомой, будто была её собственной.
Когда он играл последние такты, слёзы текли по её щекам. Каждым движением смычка маэстро касался самых глубин её души. Последняя нота прозвучала как глубокий, протяжный вздох. Он поймал взгляд Софи и удерживал его. Затем опустил смычок и скрипку. Он выглядел измождённым, теперь опустив глаза и уставившись в пол, пока она вытирала слёзы. Музыка ещё звучала в ней – грустная мелодия, похожая на прощание, в которую был вплетён танец двух влюблённых. Их последний танец. Последний миг единения.
Паганини поднял взгляд. Глубоко вздохнув, он, казалось, почувствовал облегчение.
– Понравилась ли вам эта пьеса? – спросил он с надеждой.
– Она… она была такой печальной… – прошептала Софи охрипшим голосом и откашлялась. – Но прекрасной. Этой музыкой вы заставите плакать весь зал.
– Я никогда не исполню её на концерте. Она принадлежит только нам двоим, она носит наши имена. Я сочинил её сейчас – как прощание.
– Прощание? – спросила она, и голос её прервался.
– Софи, жизнь конечна, – ответил он. – Наше прощание неизбежно, и не в нашей власти выбрать мгновение, когда наши пути разойдутся. Но когда час пробьёт и эта мелодия зазвучит, наши души вновь соединятся. По крайней мере, мне бы этого очень хотелось.