– Я так рада, что наш отец снова дома.
Эту фразу Софи слышала ежедневно вот уже четыре недели. Дети не уставали повторять, как сильно скучали. Сегодня днём Катерина вновь произнесла эти слова с облегчённым вздохом, зайдя в мастерскую, и вновь они укололи усталое сердце Софи: она никак не могла избавиться от мысли, что стоит лишь подождать – и Пауль снова возьмётся за бутылку, заставив детей страдать.
– Я мешаю? – спросила Катерина.
– Нет, нисколько! – поспешно ответила Софи. Дочь ни в коем случае не должна чувствовать себя лишней. К счастью, в последнее время Катерина всё чаще искала её общества, и Софи угадывала – девочке хотелось поговорить. Столько всего оставалось невысказанным, да и у Флорентины с Петером явно произошло что-то, заставившее Катерину вернуться так поспешно. А может, Софи стала слишком подозрительной и девочкой двигала тоска по дому?
Возвращение отца, во всяком случае, помогло дочери снова почувствовать себя на своём месте. Казалось, Катерина больше всего на свете мечтала о семье. Это осознание стало вторым уколом Софи. Семья. Как сильно она сама желала бы для детей этого чувства единства – и как мала была возможность повлиять на то, что Пауль сделает с их «начать сначала». Сможет ли она когда-нибудь снова смотреть на мужа без тени – без этой картины перед глазами, в которой он лежит в постели с Флорентиной?
– Матушка?
Софи вздрогнула. Что, если Катерина узнает об измене? Или уже знает – подслушала что-то у тётки? Нет, тогда бы она не бросилась так доверчиво в объятия отца.
– Прости, Катерина, сегодня мои мысли разбегаются, словно тучи по предгрозовому небу. Я рада, что ты зашла.
– Меня выгнали – Кристиан хочет в тишине повторить доклад перед тем, как прочесть его отцу.
«Выгнали». Жаль, что только поэтому дочь зашла в мастерскую, но Софи улыбнулась – Катерина могла бы остаться на кухне, однако выбрала её общество.
– Разве твой отец не лёг отдохнуть?
Пауль в последнее время неукоснительно соблюдал послеобеденный сон. Неудивительно – силы ещё не вернулись к нему, хоть он и старался это скрыть.
– Лёг, но просил разбудить, если к трём не проснётся от колокола. Он очень хочет послушать Кристиана – вдруг сможет дать полезные советы.
Он сдерживает слово, подумала Софи. Так трогательно заботится о детях. Как прекрасно. Слёзы навернулись на глаза. Она должна была бы радоваться. Быть счастливой.
Ради детей.
Ради семьи.
Она сглотнула ком в горле, украдкой смахнув слезу. Семья. Счастье. Удовлетворение. Чёрт, куда деть эти слёзы? С тех пор как Пауль признался в измене, она всё чаще думала о Паганини. Изо всех сил старалась не представлять себе будущее с ним. Этого будущего не было. Как только он уедет из Вены, она обязана забыть его.
Ради детей. Семьи. Счастья.
День расставания уже близок.
– Матушка? – Катерина снова вывела её из раздумий.
– Боже мой, я опять витаю в облаках. – Софи почувствовала, как будто её уличили в чём-то тайном и даже слегка постыдном. Надо перевести разговор. – На улице так прекрасно, это настоящее преступление, что мы сидим в четырёх стенах.
– В школе говорят, что жираф прибудет через четыре недели.
– Да, я читала в газетах.
– Мы пойдём в зоопарк? – В голосе Катерины послышалась надежда.
– Непременно. Ты не против, если с нами пойдут синьор Паганини и Ахилл?
Катерина опустила глаза. Софи уже ожидала отказа, но дочь неожиданно подняла взгляд и кивнула.
– Но я хочу, чтобы отец тоже пошёл с нами.
Софи сглотнула.
– Не знаю, пожелает ли он того, – осторожно заметила она, а в мыслях добавила: «Да и впрямь ли это хорошая затея?» Уже несколько недель она с нетерпением ждала тех минут, что проведёт рядом с Паганини, но были и иные причины отговорить дочь от этой прихоти. – Народу соберётся видимо-невидимо. Твоему отцу это наверняка не по нраву придётся…
«А что, – продолжила она про себя, – если Пауля в толпе осыплют бранью?» Страсти поутихли, но стоило появиться одному сорвиголове – и всё могло вновь разгореться… Нет, замысел и вправду был не из удачных.
– Но отец непременно хочет увидеть жирафа, я сама его спрашивала!
– Ах, как чудесно! – проронила Софи, сама удивляясь своему голосу. – Тогда я переговорю с ним после.
Быть может, рассудила она, он оставит эту затею, когда она выскажет свои опасения. Хотя, судя по тому, каким он был в последние дни, его не так-то просто загнать в угол. Значит, прогулка состоится с супругом – что, по здравому размышлению, куда благоразумнее, чем появляться на людях одной с Паганини.
– О чём вы задумались? – спросила Катерина.
– Да так, пустяки, – отмахнулась Софи. – Визит в зверинец обещает быть прелюбопытнейшим.
– Ещё бы! – воскликнула Катерина. – Мои школьные товарищи тоже вне себя от волнения.
– Вся Вена будто с ума сошла. Нынче на рынке я глазам не верила: мраморный кекс вдруг величают Gâteau à la Giraffe, ткани, перчатки, сумочки и шляпы – всё в подобающем узоре. Кружки, табачные кисеты – чего только нет! Неслыханно!
– Вот уж синьору Паганини не поздоровится, коли жираф отобьёт у него публику! – смеясь, заметила Катерина.
Софи с облегчением отметила, что дочь, судя по всему, уже иначе воспринимала ту сцену в мастерской и теперь свободно говорила о нём.
– Пока он сохраняет присутствие духа, – ответила она. – Да и, полагаю, в глубине души маэстро рад, что газетные столбцы заняты жирафом и места для гнусностей о нём не остаётся.
Катерина, казалось, о чём-то размышляла.
– А вы не находите, что эта прогулка – слишком тяжкое испытание для отца? Мне кажется, он в последнее время не в своей тарелке…
Софи пожала плечами, не зная, что ответить. Она и сама заметила, что Пауль в последние дни ушёл в себя – но ведь и его восторженное настроение было чрезмерным и не могло длиться вечно.
– Как я сказала, я поговорю с ним. А теперь за работу – завиток нужно доделать.
– Можно мне помочь? Или хотя бы посмотреть? – спросила Катерина.
– Конечно, помогай. Помнишь, я рассказывала: завиток никак не влияет на извлечение звука, это лишь украшение. Хотя «лишь» – не то слово.
– По-моему, завиток – самая красивая часть скрипки! – с жаром воскликнула Катерина.
– Ну, чаще всего. Если только мастер, измучившись с корпусом, не махнул рукой на её отделку.
Женщина лукаво улыбнулась.
– Эта небрежность порой бросается в глаза – взгляни на завитки скрипок Маджини или брешианских мастеров: никакого изящества, а то и следы инструмента видны, грубая работа.
– Точно скатанное тесто!
– Верно подмечено! Вот если б всё было так просто… Одно только выпиливание из дерева требует немалой силы.
Катерина разглядывала заготовку на верстаке.
– Из этого куска получится завиток? – спросила она, указывая на продолговатый обтёсанный брусок шириной с её ладонь.
– Именно. Видишь, я уже обвела контур по шаблону. Скоро закончу, затем будем выпиливать виток за витком, а потом – тонкая работа стамеской. Можешь попробовать.
– А почему не пальцевыми рубанками, как при обработке деки? Мне они так нравятся!
– Увы, они не годятся для завитков. Только стамеска, слой за слоем. Потом – скобель.
– А как понять, где уже лишнее?
Софи рассмеялась.
– Как у портного: семь раз отмерь! Нужен глаз да глаз, чувство формы. Главное – плавность линий, никаких углов.
– Звучит сложно… Сомневаюсь, что я так смогу.
– Сможешь не сразу, но научишься. Пробуй. Ошибки исправим, в крайнем случае – вырежем новую. Ученики любят работать над завитком: дело спокойное, не требующее ювелирной точности – разве что на толщину штриха.
– На толщину штриха? Матушка, да вы шутите!
– Вовсе нет. Для скрипичного мастера это – грубая работа.
– Вы вселяете в меня надежду, матушка!
– Всё постижимо, если есть страсть к ремеслу.
– …И если женщине в нём найдётся место, – угрюмо добавила Катерина. – Я не хочу трудиться в тени.
– Понимаю, – вздохнула Софи. – Будем надеяться, времена изменятся.
Катерина ненадолго замолчала, а в глазах её отразилась тень беспокойства.
– Что тревожит тебя, Катерина?
– А если… отец снова начнёт пить?
– Не терзай себя, – инстинктивно оборвала её Софи, не желая, чтобы дочь вновь погружалась в тяжкие думы. – Я уверена, он исцелился от этого недуга. А теперь – давай закончим разметку, чтобы ты могла приступить.
Однако даже сосредоточенная работа пилой не помогала Софи отогнать мысль о том, что уверенность в чудесном выздоровлении, которую она демонстрировала перед дочерью, была напускной. В глубине души женщина понимала: следовало бы больше доверять Паулю в повседневных делах, и в принципе она этого искренне желала – однако то и дело ловила себя на том, что проверяла свои тайники с деньгами. Иногда даже перепрятывала их, осматривала обычные места, где он раньше хранил бутылки, и неизменно сомневалась, говорит ли он правду. В первые дни она даже тайно следила за ним, когда он выходил из дома. Но всякий раз он, как и договаривались, отправлялся к брату и возвращался точно в условленный час.
В отсутствие мужа воображение Софи неизменно разыгрывалось. Особенно её ранило, что он так часто навещал брата. Пауль уверял, что им нужно обсудить возврат заказов, а у Петера нет времени отлучаться из мастерской – он даже предложил ей пойти вместе. Какое издевательство! Он и вправду полагал, что она сможет просто забыть о его проступке, раз уж это было, так сказать, ради благого дела.
Ни за что на свете она больше не переступит порог того дома, где живут эти прелюбодеи! То, что Петер забрал заказы их мастерской, Софи бы ещё простила, но то, что Флорентина с самого своего гнусного предательства при каждой встрече смеялась ей в лицо, а Петер делал вид, будто ничего не случилось, причиняло невыносимую боль. Нет, решительно невозможно и дальше водить дружбу с этой семейкой. Женщина с силой завершила пропил.
– Ну вот, готово, – сказала она, протягивая дочери заготовку. – Давай я тебе буду подсказывать. Возьми вот эту маленькую пилку.
Катерина замялась.
– Боюсь, у меня не получится.
– Попробуй! Не боги горшки обжигают. Скоро набьёшь руку. Не бойся, вырезать завиток – настоящее удовольствие. Для меня это как взбитые сливки на яблочном штруделе, который я честно заслужила после тяжёлой работы.
– Ну вот, теперь я проголодалась! – рассмеялась Катерина.
– А как раз, кстати, я приготовила штрудель. Осталось только поставить его в печь, когда закончим здесь. Для Анны Рёберг и её мужа у меня тоже есть.
– Я могу отнести соседке, если хотите, матушка. Я, кстати, уже поблагодарила её за помощь, когда вы болели – мы с отцом не хотели это скрывать от вас.
– Ладно, я вам верю. Мы просто не поняли друг друга. Думаю, в последнее время у всех нервы были на пределе.
Катерина благодарно кивнула, но в её взгляде читался ещё один, явно беспокоивший её вопрос.
– Если у тебя что-то ещё на душе… – начала Софи, чтобы дать дочери возможность высказаться.
– Это не про соседку… – замялась Катерина.
– Говори прямо! Ты можешь обсуждать со мной что угодно, надеюсь, ты это знаешь – даже если во многих семьях дела обстоят иначе. Я понимаю, у нас не всегда всё было просто…
– В этом-то и дело… – Катерина запнулась. – Вы на меня ещё сердитесь за то, что я сбежала к дяде с тётей?
– Сержусь? – Она взглянула на дочь, приподняв брови. – Я никогда не сердилась – мне было очень грустно. Но я понимала, что тебе нужна была дистанция, а теперь ты снова дома.
– Да, я тоже этому очень рада…
Софи обуяло порывистое желание обнять дочь, но затем женщина заколебалась: всё-таки Катерина была уже совсем взрослой, и среди одноклассников близнецы, наверное, были единственными, кого ещё хоть иногда обнимали дома.
– Можно?
Вместо ответа Катерина прижалась головой к материнскому плечу, уткнувшись носом в тёплую впадину между шеей и ключицей. Софи склонилась к ней. Так они простояли долгое время, пока Софи глубоко вдыхала знакомый запах дочери – сладковато-пряный, словно свежая выпечка с мёдом и корицей.
Услышав шаги на лестнице, они неохотно разомкнули объятия. Софи почувствовала себя сонной, будто пробуждающейся от глубокого сна. Но один вопрос она непременно хотела задать, пока они оставались наедине.
– Ты сама хотела вернуться домой… или тебя не стали больше держать?
– Я могла остаться, но сама захотела назад.
По интонации Софи поняла – причины были серьёзными.
– Ты скучала?
Катерина закусила нижнюю губу.
– Вы, матушка, не обрадуетесь, но дело не в этом.
– Тогда в чём?
– Вам… вам это тоже не понравится.
– Почему же?
– Потому что… потому что вы станете беспокоиться.
– Катерина, что за таинственность? Выкладывай, нельзя же так бросать на полуслове!
– Это… это было… я случайно подслушала разговор… действительно случайно, я не подслушивала специально…
Софи нетерпеливо сжала губы, бросая взгляд на дверь. С минуты на минуту должен был войти Пауль – рассказать о реферате Кристиана и проверить работу в мастерской.
Катерина понизила голос до шёпота:
– Тётя Флорентина сказала дяде Петеру, что ему надо придумать, как присвоить славу за ремонт скрипки Паганини.
Софи рассмеялась:
– Ну, это пустяки! Я прекрасно могу себе представить Флорентину, подстрекающую мужа не уступать успех твоему отцу. Но ты же не из-за этого собрала вещи?
– Нет, не из-за этого. Потом дядя Петер сказал… – голос Катерины стал едва слышен, – …что он хочет убить вас обоих. Вас и отца.
– Ах, вздор! – воскликнула Софи. – Твой дядя болтает языком, лишь бы успокоить жену. Он никогда никого не убьёт, тем более родного брата. Конкуренция конкуренцией, но руки на него не поднимет. Наверное, он сказал что-то вроде: «Да что мелочиться, их надо прикончить!» – просто чтобы показать Флорентине, как нелепы её притязания.
– Не знаю… – пробормотала Катерина. – Я и сама не хотела вам говорить, ведь дядя Петер действительно любит бросаться словами. Может, он ещё и выпил. Но чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что он говорил всерьёз.
– Страх – плохой советчик, – начала Софи, но тут дверь распахнулась, и вошёл её сын.
– Кристиан? Ты? Как же твой доклад? Твой отец остался тобой доволен? Он скоро спустится? Тогда я поставлю штрудель в печь.
– Не знаю. Он лёг в постель.
– Как… твой отец лёг? – недоверчиво переспросила Софи. – Он снова прилёг?
– Он вообще не вставал.
– Так крепко спит?
– Нет, он точно не спал, когда я зашёл его разбудить. Мне показалось, он вовсе не отдыхал. Пока я с ним говорил, он просто уставился в потолок и отвечал односложно.
– Что он сказал?
– Что хочет ещё полежать и проверит мои уроки вечером.
– Гм, – промычала Софи. – Вечером будет поздно вносить правки в реферат – ведь надо переписать страницы, чтобы всё выглядело аккуратно. А кто знает, сколько у него будет замечаний…
– Я ему так и сказал, но ему было всё равно. Он просто велел мне уйти.
– Как-то нехорошо выходит, – вставила Катерина.
– Честно говоря, я испугался, – добавил Кристиан. – Вернулся в свою комнату и попытался ещё раз прорепетировать. Но сосредоточиться не мог – отец так… отстранённо себя вёл.
– Твой отец измотан. Последние недели, когда он действительно старался, дались ему нелегко. Ему нужно восстановить силы: он всё ещё кожа да кости. Надо дать ему время.
Близнецы кивнули. Но в их глазах читалось сомнение, которое Софи должна была развеять во что бы то ни стало.
– Так, Кристиан, мы с Катериной сейчас послушаем твой реферат.
– Простите, матушка, но вы разбираетесь в политике последнего императора Римской империи? – скептически спросил сын.
– Я тоже училась в школе! – с игривым негодованием воскликнула Софи. – История не моя страсть, но ведь не так уж давно наш император Франц носил этот титул. Вас тогда ещё не было на свете, а я помню, как с 1804 по 1806-й он был первым императором Австрии и одновременно последним императором Священной Римской империи. Так что вперёд – я слушаю.
Кристиан с увлечением погрузился в рассказ о политике и жизни Франца II, но уже с первых фраз мысли Софи блуждали в другом месте – как бы Катерина не оказалась права насчёт Петера…