– Можно мне ещё тарелку супа? – спросил Пауль, вырвав её из раздумий.

Неужели её муж сказал «можно»? Удивлённо подняв глаза от тарелки, она почти испугалась этой новой интонации. Сняв крышку с расписной фарфоровой супницы, она зачерпнула половником. Раньше он молча пододвинул бы тарелку к кастрюле и бросил на неё укоризненный взгляд – за то, что она не догадалась сразу. Хотя «раньше» – это лишь тот ужасный период, когда он был во власти вина, затмивший все светлые воспоминания о начале их брака. О тех временах, когда Пауль был внимателен к ней, как сейчас.

– Благодарю, – сказал он, благоговейно ставя перед собой наполненную тарелку, будто перед ним было дивное яство. – Это настоящий пир.

– Всего лишь простая похлёбка, – возразила она, хотя знала: месяцами ему, наверное, давали объедки, которые и свиньям бы не скормили. – Я скоро схожу на рынок.

Он опустил ложку.

– Сколько у нас ещё денег? – затем тише добавил: – Я знаю, что спустил все наши сбережения.

Губы её дрогнули, будто она обожглась супом. Сумму она ему не назовёт – и позже, оставшись одна, надёжно спрячет остатки. На всякий случай. Но сейчас нужно было обсудить другое.

– Ты помнишь, что у тебя огромный долг перед Майенхёфером?

Пауль кивнул, потупив взгляд.

– Игральные долги. Пятьдесят гульденов. Я верну всё, клянусь.

– Ты не помнишь, как буянил в «Мачакерхофе», да? – спросила Софи, сжав губы.

– Я что? – Ложка со звоном упала в тарелку, брызги супа обожгли её руку. – Боже правый, я этого не помню! Не может быть!

– Может. – Она сделала глубокий вдох, вытаскивая из глубин памяти эту сцену. – Ты требовал, чтобы я принесла тебе шнапс. А когда я отказалась, ты пригрозил убить меня, если я немедленно не…

– Софи! – в ужасе воскликнул Пауль. – Я такое совершил? Господи помилуй!

– Совершил, – подчеркнула она, и тошнота подкатила к горлу. – И, честно говоря, не знаю, чем бы кончилось, если б я не сбежала из дома. Тогда ты отправился в трактир, напился и к закрытию перебил всю мебель. Майенхёфер насчитал триста гульденов. Он требовал немедленной уплаты, но я уговорила его на рассрочку – первого числа каждого месяца. За этот месяц он ещё не приходил. Я жду.

Пауль закрыл лицо руками.

– Я всё верну тебе, честное слово. Это же чудовищно… Я боюсь себя. Я себя не узнаю. А каково было тебе? И детям? – Голос его сорвался. – Что я натворил?

Она смотрела на ссутулившуюся фигуру за столом – на этого сломленного человека, который теперь рыдал, не имея ничего общего с тем тираном, что восседал здесь, как повелитель, и наводил на неё дрожь. «Мне бы жалеть его…» Но жалость не шла. Его слёзы давили. Механически она положила руку ему на плечо.

Пауль поднял заплаканное лицо. Сколько слёз пролила она из-за него, но его слёз не видела никогда. Что-то дрогнуло в ней.

– Всё наладится, – сказала она, скорее для утешения, чем от уверенности.

Он порылся в карманах, тщетно ища платок. Она подала ему свой. Вытерев лицо, он посмотрел на неё мутными от новых слёз глазами.

– Может… начнём всё сначала? – прохрипел он.

Что ответить? Она убрала руку. Как он это представляет? Повернуть время вспять и сделать вид, будто ничего не было? Но это была его мечта. И, в сущности, Пауль хотел пойти по самому лёгкому пути – ждал, что она забудет кошмар. Он же изменился, и она должна верить.

– Помнишь, как мы любили друг друга вначале? – спросил он, осторожно касаясь её руки. Она не могла проглотить ни ложки – желудок свело.

– Помню… – прошептала она. – Но этого мало.

Слишком многое произошло. И дело не только в обидах. В жизни Софи появился Паганини – родственная душа, и он был ей ближе, чем Пауль когда-либо мог бы. Теперь она понимала, что такое настоящая любовь.

Паганини будто поселился в ней, даже сейчас ей чудилось, что он сидит за этим столом. Безумие. Она не хотела этого, но чувства вышли из-под контроля – о каком «сначала» могла вообще идти речь?

– Ты права, – заметил он, и она вздрогнула: на миг ей показалось, будто он, как Паганини, читает её мысли. Но нет – он лишь откликнулся на её последние слова. – Нельзя просто взять и начать сначала, я понимаю. Но мы можем попытаться. Софи, у нас только одна жизнь. Один брак. «В радости и в горе, пока смерть не разлучит нас». Разве не время оставить «горе» позади?

– Да, конечно! – воскликнула она, словно убеждая саму себя. Внутри всё сжалось. Он напомнил ей обет – и снова дал понять, что выбора у неё нет. Но кому дано решать, будет ли будущее светлым?

– Клянусь, – Пауль вытер слёзы, – я стану для тебя лучшим мужем. Думал, уже выплакался, а вот – снова!

Трогательно, как он жаждет счастливого брака. Но она-то знает: слова о «горе» казались ей пустой формальностью – она и представить не могла, насколько жестоким станет их союз.

– Пауль, – спросила она резко, – почему ты предался пьянству и игре? У тебя есть хоть какое-то объяснение?

– Есть… – Он задумался. – Но это не важно. Всё кончено. Давай есть – суп остывает.

– Я сыта.

Что-то здесь не так. Или она слишком мнительна? Он избегает темы.

– Мне важно знать, – настаивала она.

Ложка в его руке замерла.

– Я мог бы рассказать… но лучше промолчать. Ради нового начала.

– Как?! – Она вскинулась. – Ты скрываешь от меня правду – и это называется «доверием»?

– Я честен: молчание – во благо. Клянусь Библией – причина, по которой я пил, исчезла. Это в прошлом.

– Если не скажешь сейчас… – Она запнулась. В голове мелькнула догадка, от которой похолодело. – Пауль… Ты изменил мне?

Ложка со звоном упала в тарелку.

– Да.

– Что?

– Да, – повторил он.

Жар и лёд пробежали по коже Софи – признание мужа, пусть и не любимого более, ударило, как ливень после грома. Она обхватила себя дрожащими руками. – Я… знаю её?

– Да, – ответил он, усугубляя боль. – Это Флорентина.

Она остолбенела.

– С женой собственного брата?! Боже правый, если он узнает…

– Он знает.

– Значит, вы втроём всё знали и обманывали меня?! – Голос её сорвался. Эта измена ранила больнее, чем любые его побои. Флорентина. Коварная тварь. Ей хотелось вскочить, броситься к невестке и, не сдерживаясь, высказать ей в лицо всю свою ярость, всю ненависть.

– Как долго это длилось? – выдохнула она, словно и вправду пробежала этот путь туда и обратно. Странно, но на мужа она не злилась. Глядя на него, не чувствовала ничего. Только пустоту.

– Это давно в прошлом! – крикнул Пауль, будто это что-то меняло. С каждой секундой осознания масштабов измены её тошнило всё сильнее. Он потянулся к её руке.

– Не прикасайся ко мне, – прошипела она. Он отдёрнул ладонь, будто обжёгся.

– Зачем? – монотонно спросила она, глядя в тарелку. Не для ответа – от ужаса.

– Потому что я должен был зачать ей ребёнка.

Она уставилась на него с открытым ртом. Хуже и быть не могло. Её молчание побудило его продолжать:

– Мой брат умолял меня. Флорентина отчаянно хотела ребёнка, а он думал, что бесплоден из-за свинки в детстве. А я-то свою плодовитость доказал… Мы пытались около года, но ничего не вышло. Я чувствовал, что это неправильно, но хотел помочь брату. Мы близнецы – никто бы не заметил разницы…

– Довольно! – вскрикнула она. – Ни слова больше!

Ей хотелось бежать, но ноги не слушались.

– Софи, умоляю – прости меня! Я осознал свою ошибку ещё тогда и топил совесть в вине. А потом, пытаясь заработать для тебя, пристрастился к игре…

– Замолчи! – Слёзы текли по её щекам против воли. Что делать? Вопрос крутился в голове, но тело оставалось парализованным.

Он потянулся к её руке снова – она отстранилась.

– Хотя бы платок возьми… – Он беспомощно пододвинул его. Она проигнорировала. Ничего от него больше не примет.

Измена. Основание для развода. Теоретически. Ни один судья не аннулирует брак без его согласия – лишь снисходительно улыбнётся «понятному проступку» и посоветует ей быть лучшей женой, чтобы муж «не сбивался с пути». От несправедливости внутри всё горело. Слёзы высыхали на раскалённой коже, горло пересохло.

– Возьми платок… – Он настойчиво протянул его. – Погоди… Что это за монограмма? – вдруг спросил он, разглядывая ткань.

Софи повернулась и на сей раз вырвала платок из его пальцев.

– Он принадлежит Паганини.

– Но как?..

– Я плакала. Из-за тебя! А он… утешил меня.

– Ага, – Пауль поднял бровь.

– Подав мне платок! – закричала она. – Да как ты смеешь?!

– Прости… – прошептал он.

В этот момент распахнулась дверь, и послышались голоса близнецов:

– Мы дома!

Не веря своим ушам, она поднялась. Катерина вернулась? Как Кристиану это удалось? Сила вернулась к ней внезапно, будто вихрь наполнил паруса мельницы. Она бросилась к детям, вбежавшим на кухню.

– У тёти Флорентины и дяди Петера было ужасно! – выпалила Катерина, но, увидев отца, окаменела. Кристиан тоже застыл на месте.

– Дети! Как я рад! Да, я вернулся, и теперь всё будет хорошо! – Пауль говорил с нарастающей эйфорией, отчаянно пытаясь вызвать у них ответную радость. – Мы – семья! Нас ничто не разлучит! Я покончил с вином! Верьте мне! Кристиан, Катерина, идите сюда, не бойтесь меня!

На мгновение близнецы замерли, переглянулись. Софи уже хотела вступиться, защитить их от его напора – но в следующий миг они бросились к отцу и стихийно обняли его, словно снова стали малышами.

Софи осталась в стороне – одинокая тень рядом с этой картиной семейного счастья, одна со своими невыплаканными слезами.