Перед ней стоял её супруг: бритоголовый, с впалыми щеками, заострившимся подбородком и до костей исхудавший. На нём висела поношенная рубаха, слишком широкая для его нынешних плеч, и дырявые чёрные штаны с оборванными штанинами, волочившимися по полу. Взгляд Софи скользнул вниз – босые, грязные ступни. Лишь знакомые голубые глаза, пуговицами сверкающие в глубоких впадинах, напоминали о прежнем Пауле.

– Тебя выпустили? – спросила она, не веря увиденному.

После двух месяцев разлуки он стоял на пороге, а она не знала, как реагировать. Оцепенение сковало её. Он – её законный муж, она должна была сделать шаг навстречу, но ноги словно вросли в пол.

– Почему мне не сообщили? Врач говорил ещё о шести неделях…

– Для меня это тоже неожиданность, – тихо ответил Пауль с непривычной сдержанностью. – Кажется, там просто бросают жребий. Сказали: «Можешь идти», – и сунули одежду какого-то умершего. Ботинок по размеру не нашлось – все малы. Пришлось босиком…

Он потупился, копошась в карманах.

– Вот документ об освобождении, если не веришь…

Бумага развернулась в его дрожащих пальцах.

– Нет, нет, я верю! – поспешно перебила она, но ясности в мыслях не прибавилось.

– Можно… войти? – робко спросил он.

Такую неуверенность она видела в нём лишь однажды – когда он, жених, впервые переступал порог дома её тётушки.

– Конечно! – ответила она неестественно бодро, будто они снова стали чужими. – Это твой дом.

Но его скованность тронула её.

– Многое изменилось… – сказал он, переступая порог с осторожностью вора.

– Да, многое, – прошептала она, осознавая, что его появление повергает её в смятение.

Перед ней стоял одновременно и тот юноша, в которого она влюбилась, и тот муж, что поднимал на неё руку. Теперь он выглядел другим, но можно ли верить этой перемене?

– Софи… – Он поймал её взгляд. – Я прошу прощения. И надеюсь, что однажды ты сможешь простить. Клянусь, я стану достойным мужем. Этот демон – вино – больше не овладеет мной. Сегодня начинается новая жизнь.

– Я тоже на это надеюсь, – ответила она, чувствуя, как в груди сталкиваются противоречивые волны.

Надежда… и страх – острый, как щепка под ногтем. Сердце, израненное старыми шрамами, теперь хранило в себе ещё одно имя…

– Дети… – Он огляделся. – Их нет?

– Нет, сейчас нет.

Слишком рано объяснять всё.

– Жаль… Я так мечтал их увидеть. Столько хочу исправить…

Он переминался с ноги на ногу, словно не зная, куда деть свои костлявые руки.

– Я уже не верил, что выберусь живым из этой Башни… что снова переступлю этот порог…

– Я делала всё, чтобы тебя освободили. Даже Паганини ходатайствовал перед императором…

Голос её оборвался.

– Думаю, хорошо, что детей нет. Ты можешь помыться, переодеться…

Больше она не сказала ничего. Но он, кажется, понял.

– Они… боятся меня?

Он вытер ладони о брюки.

– Я дрожу от мысли, что могу снова ошибиться. Столько нужно загладить… И я начну сегодня же. Мне лишь бы силы вернуть – смогу снова работать. Помогать тебе в мастерской, проверять уроки у детей…

– Тише, тише, – остановила она. Слишком быстро. – Я же сказала – многое изменилось. Ты не можешь ворваться сюда, как ураган. Нам нужно время.

– А… – Его лицо дрогнуло, будто она ударила его.

Молчание повисло между ними.

– Понимаю, – наконец прошептал он. – Я думал… мы просто вернёмся к тому моменту, где оборвались хорошие дни. Но, видно, не всё так просто…

– Нет, не всё так просто, – подчеркнула она. – И нам придётся поговорить.

– Конечно! Я готов… прямо сейчас.

– Нет, не сейчас, – ответила она, и её смутное состояние полностью соответствовало неопределённости этих слов. В глубине души она не знала, с чего начать, о чём говорить, что лучше забыть, а о чём умолчать. – Пауль, пожалуйста, это непросто: неприятности сыпались на мою голову одна за другой всё это время. Мы всё ещё стоим в прихожей. Может, ты сначала хочешь освежиться и поесть? У меня на плите говяжий бульон.

– Да, я голоден.

– Я подожду тебя на кухне.

На самом деле она надеялась выиграть время, чтобы осмыслить внезапное возвращение мужа и привести мысли в порядок. Однако вскоре Пауль, вымытый, побритый и одетый в свой праздничный костюм, вошёл на кухню. Элегантный пиджак болтался на нём, подчёркивая исхудавшую фигуру. Без щетины его впалые щёки выглядели ещё бледнее. Он неуверенно остановился перед накрытым столом у окна, где она поставила две тарелки.

– Ты куда-то собираешься? – удивилась она.

– Никуда, – с тем же удивлением ответил он, но затем понял причину вопроса. – Это единственное, что хоть как-то на мне сидит. Вернее, снова сидит. Узнаёшь?

– Боже! – воскликнула Софи. – Это же твой свадебный костюм!

– Верно, – задумчиво сказал мужчина, садясь на своё привычное место в углу, где на полке стояли оловянные свадебные кубки. – Помнишь, как мы познакомились на катке у Дуная? Сколько лет прошло? Пятнадцать?

– М-м, – промычала она в ответ, хотя, конечно, помнила. Но сейчас ей было не до ностальгических воспоминаний. Она села на свой обычный стул – с него было удобно вставать, если нужно что-то принести. Катерина обычно сидела напротив, на длинной стороне угловой скамьи, а Кристиан – напротив отца. Такой идиллической картины – все четверо за столом с сине-белой супницей – не было уже давно. Вернётся ли она когда-нибудь?

– Тогда я был стройным молодым юношей… – сказал Пауль, невольно вызывая в её памяти зимний январский день.

Софи улыбнулась.

– С которым я тут же столкнулась…

– Которого ты сбила с ног, – поправил он с искоркой в глазах. – Будем честны.

– Да, будем, – серьёзно ответила она, беря половник, чтобы налить мужу супу, стараясь положить побольше мяса.

Да, тогда он поднял её после падения, их взгляды встретились, и они поняли, что созданы друг для друга. Навеки. В радости и в горе. Она отложила половник, не налив себе.

– Пауль, я не могу делать вид, что всё снова в порядке, только потому что ты вернулся.

– Я этого и не ожидаю! – воскликнул он, поднимая брови. – Я готов говорить обо всём. И с детьми тоже. Они многое пережили из-за меня.

– Это правда. Мы всё пережили. Но детям было особенно тяжело, и я не знаю, как они отреагируют. Катерина и Кристиан не ходят в школу с тех пор, как тебя забрали. Насмешки стали невыносимыми, дети даже приходили к нашему дому и выкрикивали оскорбления. Будь готов, что они могут держаться отстранённо. Им тоже нужно время.

Пауль взял ложку.

– Я понимаю и дам им это время, само собой! Но я всё же очень жду встречи, когда они вернутся. Разве я не имею права?

Она глубоко вздохнула.

– Конечно имеешь. Но ты многого не знаешь. Катерина сейчас живёт у твоего брата. Кристиан навещает её. А я…

Она хотела сказать, что чувствует себя виноватой в отъезде дочери, но Пауль перебил:

– Ты держалась здесь в самых тяжёлых условиях, дошла до предела…

Софи не собиралась говорить об этом, понимание мужа тронуло её, хоть и показывать это не хотелось.

– Можно и так сказать, – сухо ответила она. – Хотя без помощи синьора Паганини я бы не справилась.

Она оставила эту фразу в воздухе, не зная, стоит ли продолжать: страх перед вспышками его гнева сидел глубоко. Ещё слишком свежи были в памяти его слова о том, что с дьяволом сделок не заключают.

Кроме того, подумала она, ей не в чем себя упрекать, и она не обязана ничего рассказывать мужу. Или уже само то, что она впустила виртуоза в своё сердце, было грехом?

– Скажи… – начал Пауль, откладывая ложку, хотя ещё не притронулся к супу.

«О господи», – с паникой подумала она. Он что-то подозревает.

– Не была ли это одна из моих галлюцинаций – как ты стояла на коленях у моей жалкой койки в Башне и говорила, что Паганини заказал тебе копию своей скрипки?

«А, вот о чём он», – с облегчением подумала она.

– Это правда.

– Это прекрасно! – воскликнул он, снова беря ложку. – Лучшее, что могло с нами случиться. Какая честь! И это спасёт нас финансово – всё наладится. Как чудесно! Может, ты тоже нальёшь себе, чтобы поесть вместе?

«Нет», – подумала она. Нервные переживания настолько заполнили всё её существо, что есть не хотелось. Но с другой стороны, она не могла отказаться от первой совместной трапезы, когда он был так любезен и изменился.

– Так мало? – спросил он, глядя в её тарелку. – Супа не хватает?

– Нет, его достаточно. Приятного аппетита.

Пауль немного помедлил, затем начал есть.

– Очень вкусно! – После нескольких ложек он вопросительно поднял взгляд. – Но есть ли у тебя деньги на продукты? Я смутно помню твой рассказ о Паганини, о большом гонораре, о том, что копия скрипки принесёт славу нашей мастерской. Всё это правда, да?

– Да. И вот то рекомендательное письмо, о котором я тебе говорила, – добавила она.

Пауль нахмурился и покачал бритой головой.

– Не припоминаю такого. – Он продолжал жадно есть.

В её сознании всплыли картины: как он, сгорбившись на соломенном тюфяке, бормотал Символ веры, полубессознательный от жестоких «врачебных» процедур. Чудо, что он вообще запомнил хоть что-то из её слов.

– Паганини дал рекомендацию на твоё имя – он остался так доволен починкой скрипки. Одна эта милость стоит золота.

– Ещё бы! – Пауль даже перестал жевать от изумления. – Но… разве он знает, что ремонтировала её ты?

Что ответить? Ещё недавно она не осмелилась бы сказать правду – он мог взорваться, возмутившись, что она «похитила его славу». Но, будем надеяться, те времена миновали. И всё же ей потребовалось усилие, чтобы признать:

– Паганини довольно скоро догадался… да. И заказ на копию скрипки он отдал уже мне.

Она опустила глаза, принялась за суп, делая вид, что сказала нечто заурядное. Но внутри всё сжалось в ожидании его реакции.

– Это величайшая честь – и принадлежит она всецело тебе. – Он смотрел прямо на неё, взгляд его был ясен и искренен.

Неужели он действительно это произнёс? «Мне это снится», – подумала Софи. Или же Башня безумцев и впрямь преобразила её мужа? В это верилось с трудом. Даже если вынужденное воздержание отвратило его от вина – она ведь видела, в каких звериных условиях он содержался. Все ужасы, через которые он прошёл, всё, что ей оставалось лишь предполагать… Разве такое исчезает бесследно?

А он? Он будто вернулся из приятного путешествия – бодрый, готовый штурмовать с ней любые вершины. Не может это быть правдой. Она не доверяла этой тишине. Ей чудилось, что за солнечным манящим склоном уже крадётся гроза.