Последние два месяца Софи всем сердцем желала бы стереть из памяти. Пауль всё ещё томился среди умалишённых, а в довершение всех бед Паганини отозвал свой заказ на копию скрипки. Это выбило у женщины почву из-под ног и повергло в бездну отчаяния. Конечно, она понимала, что супруга Паганини вынудила его к такому решению – ему даже не потребовалось говорить об этом прямо. Видно было, как тяжко ему далось сообщить ей горькую весть, тем паче что одновременно он известил её о своём скором отъезде из города: мучительные боли не позволяли ему дать все запланированные концерты.
Прочие новости также были неутешительны. Князь Меттерних, несмотря на неоднократные ходатайства Паганини, остался непреклонен и заявил, что канцлеру не пристало вмешиваться в методы врачевания и решать сроки содержания больных в Башне безумцев.
Дома царила ещё более мрачная атмосфера. Дети перестали ходить в школу и вскоре уже не знали, чем занять себя вместо уроков. Мысли Софи беспрестанно кружились вокруг одного: как изменить их бедственное положение? Если бы она не устроилась временно экономкой к одной даме, оправлявшейся после тяжёлых родов, они бы давно умерли с голоду. Последний гульден из оплаты Паганини был истрачен ещё четыре недели назад.
Потерянная, Софи застыла посреди мастерской, устремив пустой взгляд в пространство. Полки перед глазами расплывались, и вместо них она видела Пауля в его камере. Вспоминались бесчисленные посещения супруга, после каждого из которых она выходила на улицу, заливаясь слезами. С каждой неделей отчаяние её росло – Паулю становилось хуже, а она ничем не могла помочь. Беседы с врачом были всегда одинаковы: он делал вид, что слушает, кивал, но в ответ лишь пожимал плечами и твердил, что лечение требует времени и ей следует запастись терпением.
И вот вчера, во время последнего визита, ей вдруг дали слабую надежду: возможно, на следующей неделе Пауля переведут на третий этаж, в камеру для двоих, а если поведение его будет благонравным – разрешат прогулки. От радости она едва не бросилась лекарю на шею, но его высокомерно приподнятые брови остановили её в последний момент. Он пояснил, что ничего ещё не решено – и светлая звезда надежды вновь скрылась за чёрными тучами. Молиться, надеяться и ждать – большего она не могла.
Майенхёфер принял задаток в тридцать гульденов – с условием, что она будет вносить такую же сумму ежемесячно. Первого мая ей удалось отговориться до июня, но теперь, через несколько дней, он вновь явится на порог, а её жалованья в двадцать гульденов не хватит даже для новых отсрочек. Зарплата с новой должности едва позволяла сводить концы с концами.
В дверь постучали.
«Не может быть!» Только подумала о Майенхёфере – и вот он. Неужели правда? «Не открывать», – мелькнуло у неё. Но что, если это Паганини? Возможно, он пришёл сообщить, что боли не оставляют его и он покидает Вену? Стук повторился.
Впрочем, Паганини был странствующим музыкантом, его ничто не держало на месте. Он жил ради музыки, зарабатывая концертами. В слабые мгновения она всё же тайно грезила, что Вена так пленит его, что он осядет здесь. Место придворного виртуоза было бы выгодно, особенно при его слабом здоровье – никаких изнурительных переездов. Может, он пришёл сказать ей об этом?
Стук перешёл в настойчивый гул.
Но внутренний голос твердил: он уезжает. Теперь у неё отнимут и это призрачное утешение – знать, что он где-то в городе, даже если они больше не встречались. Надо открыть. Как она посмотрит ему в глаза, если пропустит его прощание?
– Синьор Паганини!
Он стоял на пороге, держа за руку сына Ахилла, который, казалось, полностью оправился от недуга.
«Значит, так оно и есть», – подумала она. Чего ещё ждать от судьбы, которая уже вылила на неё ушат горя?
– Вы уезжаете?
Он забавно приподнял брови.
– Опять слухи? Я о таком не слышал.
Сначала она решила, что он шутит, но он добавил:
– Я пришёл вновь заказать вам копию моей «Пушки».
– Но… – она едва выдавила из себя. – Как? – Ошеломлённая, она на мгновение потеряла дар речи. – Ваша супруга согласилась?
– Решение принял я. Со всеми последствиями.
– Что вы имеете в виду?
Он махнул рукой.
– Не спрашивайте. Я лишь хочу знать: вам удобно, если я завтра в полдень зайду вновь? Желаю присутствовать при начале работ. А затем – чтобы вы раз в две недели отчитывались мне за обедом в Траттнерхофе. Вас бы это устроило?
– Разумеется! – воскликнула она, едва веря своему счастью. Но что, если он поссорился с Антонией и завтра передумает?
– В прошлый раз мы не обсудили оплату, – продолжал Паганини. – Я предлагаю тысячу гульденов. Достаточно ли вам этого?
«Так много», – пронеслось у неё в голове. Она была бы рада и восьмистам.
– Это чрезвычайно щедро, – прошептала она. Ей казалось, будто она во сне.
– Оно того стоит. Вы того стоите.
Он достал из внутреннего кармана фрака сложенный лист.
– Здесь задаток – двадцать процентов. Эти двести гульденов вы сохраните при любых обстоятельствах. Вам ведь нужны материалы…
«И выплаты Майенхёферу, и вообще жить, пока я изготавливаю копию вашей скрипки, маэстро», – мысленно добавила она. Теперь ближайшие месяцы обеспечены.
Но разве приходит счастье так полно, так внезапно? Особенно к ней.