В карете, увозившей её от Башни, Софи рыдала без умолку. Если бы только можно было вырвать мужа из этого ада поскорее… Ещё недавно она ежедневно молила Бога забрать Пауля. Но не таким же образом! В своём отчаянии она просто не представляла иного выхода – лишь чтобы его не стало, чтобы обрести свободу, а о таких пытках она и не помышляла.

Увиденные ужасы не выходили у неё из головы. Как можно оставаться безучастной, что бы он ей ни сделал? Но даже если Паганини поможет добиться освобождения – что дальше? В таком состоянии она не могла пустить его домой – дети перепугаются насмерть. Да и вообще, им нельзя ни словом обмолвиться о том, что она видела. Вытащить Пауля оттуда живым и здоровым – иного пути не было. Невозможно было смириться с мыслью, что муж и отец её детей сгинет в этой мясорубке.

Софи глубоко вдохнула, пытаясь платком осушить слёзы. На белой ткани вышитая чёрная буква П бросилась ей в глаза – смущённо она осознала, что машинально спрятала платок Паганини в рукав при предыдущей встрече. Надо будет непременно вернуть его, выстирав и выгладив.

Когда карета остановилась у мастерской, она уже немного овладела собой, хотя опухшие глаза выдавали недавние слёзы. Едва открыв дверь, она почувствовала неладное. Тяжёлый мускусный шлейф духов разлился по всему коридору.

Не снимая пальто и башмаков, она бросилась в мастерскую – дети, должно быть, по простоте душевной впустили шурина. Ведь Пасха, они и не подозревали… Но вместо Петера её встретила соседка Анна Рёберг в праздничном красном платье, обнимавшая плачущих детей.

Быстро окинув взглядом помещение, Софи поняла – шурин, вопреки обещанию, поторопился. Сегодня. В Светлое Христово Воскресенье. Все скрипки, все заготовки – исчезли. Хоть инструменты оставил – они ему не нужны, с горечью подумала она. Малая отрада.

– Софи, наконец-то! – воскликнула Анна. Сын тут же бросился к ней в объятия. Катерина застыла, как изваяние.

– Твой шурин был здесь… – начала Анна, хотя это было очевидно. – Дети по наивности своей впустили. Я зашла спросить про чабер для пасхального пирога, а он как раз выходил, навьюченный… Говорит, ты знала…

– Да, это так. – Софи опустила глаза на рыдающего сына. Опять не успела предупредить детей. – Я должна была пометить заготовки и упаковать к завтрашнему дню. Видно, Петер не доверял мне.

– Вы ЗНАЛИ, матушка? – Катерина уставилась на неё с мокрым от слёз лицом, всё ещё прижимаясь к соседке, которая округлила глаза.

Софи виновато кивнула:

– Не думала, что ваш дядя посмеет в столь светлый праздник нарушить наш покой. Обещал прийти послезавтра… – Даже говоря это, она чувствовала, как для дочери эти слова звучат как пощёчина.

– Почему вы нам не сказали? – закричала Катерина. – Хотя бы предупредили!

– Потому что он обещал… – Софи беспомощно замолкла. Оправдания лишь усугубляли ситуацию. Катерина позволяла соседке утешать себя – и это укололо и без того исстрадавшуюся душу Софи.

– Дети, мне искренне жаль, что вы так неожиданно… Я не хотела обременять вас…

Кристиан кивнул, Катерина же осталась безучастна.

– Сделанного не воротишь, – тихо промолвила Анна Рёберг, нежно проведя рукой по щеке Катерины. Софи наблюдала за этим с сердечною болью: столь ласковое прикосновение от неё Катерина отринула бы с гневом.

– Но есть и добрая весть! – воскликнула Софи с нарочитым оживлением, сколь то позволяли обстоятельства. – Господин Паганини удостоил меня чести – заказал создать копию скрипки Гварнери.

Все изумились. Даже горькое выражение лица Катерины смягчилось, с отрадой отметила Софи.

– Но справишься ли ты, дорогая? – спросила Анна Рёберг в немалом изумлении. – Воссоздать такой шедевр…

– Я научилась копировать Страдивари, но, помимо теории, важно чувствовать инструмент, понимать, откуда рождаются особенности его звучания. Надобно иметь некую связь со скрипкой, кою желаешь воспроизвести, чтобы труд увенчался успехом. Более того, у меня будут чертежи, а прочие особенности я помню во всех подробностях, вижу их мысленным взором. Но, разумеется, никто не должен знать об этом, пока скрипка не завершена! – поспешно добавила Софи. – Пусть это будет нашей тайной.

– Само собой! Боже мой, теперь многое проясняется. Признаться, не раз я видела, как супруг твой, шатаясь, выходил из дому и возвращался в ещё худшем состоянии, и дивилась, как он вообще исполнял свою работу. Не желая быть нескромной, я не решалась спросить тебя, что с ним приключилось и не ты ли занимаешься в мастерской вместо него. Теперь же укоряю себя за то, что не допытывалась ранее.

– Ничего бы не изменилось, – тихо произнесла Софи, дабы облегчить муки совести соседки. Она чуть не пошутила: «Зато я стала прекрасной лгуньей», но сдержалась – Катерина бы не выдержала такого признания. Да и трудно было объяснить, почему так долго скрывала она, сколь безмерно пил Пауль. Впрочем, объяснение было просто: то была жалкая попытка удержать лицо, дом от падения. Легче было поддерживать видимость, нежели собственноручно обрушить стены и явить миру горе семьи.

– Неужели тебе вправду поручили копировать скрипку Паганини? – спросил Кристиан. Он сиял от радости, но, казалось, всё ещё не верил.

– Да, маэстро оказал мне эту честь, – отвечала она, привлекая сына к себе, что вызвало ревнивый взор Катерины.

– А почему маэстро пожелал, чтобы скрипку его скопировали? – вопросила соседка. – Казалось бы, столь дивный инструмент должен оставаться единственным в своем роде.

– Для него так и есть, – возразила Софи. – Никто, кроме него, не коснётся этой скрипки. Однако знатные скрипачи часто передают копии своего инструмента ученикам, коих желают особо возвысить.

– Неужели он подразумевает кого-то из нас? – спросила Катерина, и впервые за долгое время голос её прозвучал теплее, чем кусочек льда.

– Не знаю, – ответила Софи. – Он ничего не говорил на сей счёт. Да и необязательно, чтобы копия тут же перешла к другому. Быть может, он сохранит её у себя, чтобы обдумать, кому доверить честь игры на ней.

– Во всяком случае, это наше финансовое спасение, – промолвил Кристиан, и звучало это по-взрослому строго.

– Да… – задумчиво произнесла Софи. – Всё наладится. Всё.

– А виделись ли вы с нашим отцом? – спросил Кристиан, коснувшись самого больного места. Этого вопроса Софи боялась больше всего. Внутренне она содрогнулась, но внешне осталась тверда. Теперь надлежало держаться – ради детей.

– Да, я видела вашего отца. Он не буйствовал и уж точно не уподоблялся дикому зверю. Я говорила с ним, рассказала новости. Он тоскует по вам. Сколько ещё ему придётся оставаться там, сказать не могу, так как врача я не застала, но уверена – скоро он вернётся к нам.

Софи прислушалась к собственным словам. Звучало убедительно, подумала она, и лжи в них не было – если не считать того, что страшные подробности были ею тщательно опущены.

– Рад слышать, – отозвался Кристиан, и голос его звучал странно отрешённо.

– Блажен, кто верует! – вырвалось у Катерины, и она резко отстранилась от соседки. – Я не верю ни во что! Не верю и в то, что копия Гварнери нас спасёт. Всё – обман и ложь!

– Катерина, – укоризненно покачала головой Софи.

– Но так оно и есть! – продолжала дочь. – Не хочу знать никого! Ни милосердного Бога, что опрокинул на нас ушат бед, ни матушки моей – и пусть мне не грозят адом, он уже здесь!

– Катерина, что за речи? – воскликнула Софи. – Не греши!

– А я согрешу! – вскричала Катерина.

– Но сегодня день Воскресения Христова… – растерянно пробормотала соседка. – Победа жизни над смертью. Давайте праздновать…

– Не стану я праздновать! – Катерина ринулась из мастерской и взбежала по лестнице.

Стиснув губы, Кристиан проводил сестру взглядом.

– Честно говоря, и мне не до празднеств, пока отец не вернётся, – сухо проронил он. – Позвольте мне также удалиться в свою комнату.

Софи кивнула, и едва сын скрылся, как она в изнеможении опустилась на табурет.

– И мне не до праздничной трапезы, – глухо проговорила она в сторону соседки, желавшей лишь добра. – Не смогла бы проглотить ни куска. Не сердись, Анна, надеюсь, ты понимаешь.

«Как же она поймёт?» – мысленно добавила Софи, ибо Анна и представить не могла, какое отчаяние она узрела в доме скорби. Соседка всплеснула руками.

– Но что же теперь будет с моим пасхальным барашком?

«Да, – подумала Софи, и лицо её исказилось. – Вот бы это было и в моей жизни главной заботой…»