Софи нервно расхаживала по мастерской. Чем бы ещё занять себя? Всё было готово к визиту Паганини, и с каждой минутой ожидание становилось всё мучительнее. Она заранее решила держаться непринуждённо – будто визиты великого виртуоза в скрипичную мастерскую были для неё делом обычным, а это голубое платье с тёмно-синей вышивкой по подолу, манжетам и лифу – её повседневной рабочей одеждой, а не воскресным нарядом. Признаться, сегодня она провела перед зеркалом куда больше времени, чем обычно, тщательно укладывая волосы в высокий узел, обрамлённый плетёным венком.

Чтобы скоротать время, Софи решила ещё раз проверить запасы материалов – занятие полезное, которое всегда можно прервать. Благодаря щедрому авансу Паганини у неё было достаточно денег на закупку всего необходимого, да и голод семье теперь не грозил – одним беспокойством меньше. Взяв перо и бумагу, она принялась осматривать содержимое шкафа из красного бука, полки которого за десятилетия покоробились и покрылись светлыми потёртостями. Склянки, баночки и флакончики с пожелтевшими этикетками были расставлены в алфавитном порядке.

Для окраски лаков алканны и застывшего сока алоэ было достаточно, но вот плауна-баранца не хватало – из него получался желтоватый порошок, который, смешанный с клеем, идеально подходил для заделки червоточин. Она записала его в список. Хотя… придётся ли ей вообще когда-нибудь ещё ремонтировать скрипки в этой мастерской? Энергичным движением она подчеркнула слово. Нет, не вычеркнула – подчеркнула, ибо верила: придёт день – и эти материалы снова понадобятся.

Непременно нужна была ореховая морилка в зёрнах, сделанная из мелко молотого бурого угля, для обработки внутренностей Гварнери, колков и эфов.

– Ах, катеху[31]! – вспомнила она вдруг.

Эти пористые красно-коричневые до чёрного кусочки, блестящие на изломе и матовые снаружи, хранились в одном из ящиков аптечного шкафа из-за своих размеров. Хватит ли их? Растворённые в кипятке и винном спирте с добавлением нескольких капель едкого кали, они создавали превосходные трещинки и потертости на лаке, придавая скрипке вид старинной. Без катеху при создании копии скрипки Паганини ей не обойтись.

Впрочем, этот этап работы наступит не раньше чем через два месяца, если всё пойдёт по плану. Но лучше, чтобы всё было под рукой. Времени и так в обрез, нужно спешить. Как хорошо, что со вчерашнего дня она снова чувствовала прилив сил. Этот заказ Паганини не просто спасал её от голода – он гарантировал регулярные встречи с ним, ибо он ждал отчётов. Каждый час, проведённый в его обществе, будет давать ей новые силы – Софи твёрдо знала это.

В конце июля, когда завершится его концертная серия и будет готова копия скрипки, настанет неизбежный момент прощания. Но об этом она думать не хотела. Едва прозвучал полуденный благовест с собора Святого Стефана, как раздался стук. Сердце её забилось часто-часто.

– Синьор Паганини! – Она перевела дух. – Прошу вас, входите.

– Мы не слишком рано? – спросил виртуоз, смущённый её запыхавшимся видом. Вероятно, он решил, что она не была готова к его визиту и наспех приводила всё в порядок, прежде чем броситься к двери.

– Вовсе нет! – поспешно заверила она, отступая, чтобы дать ему пройти. Он должен чувствовать себя желанным гостем, раз уж почтил её своим посещением. Выглядел он несколько утомлённым – возможно, из-за почти летней жары.

Опять он пришёл без жены, лишь с сыном, одетым в, казалось, только что сшитый матросский костюм. Наверняка мать нашла этот наряд в самых модных венских магазинах – такие костюмы всё чаще заменяли прежние комбинации из платья и длинных штанов, в которых мальчик был во время первого визита в мастерскую.

– Мы вышли немного пораньше, – пояснил Паганини, следуя за ней в мастерскую. – Велел остановить фиакр на площади, и мы прошли остаток пути пешком.

– Пешком? – удивилась она, обернувшись к нему. – Ваш сын уже может так свободно ходить?

Виртуоз улыбнулся:

– Спросите его сами. Кажется, за два месяца в Вене он выучил немецкий лучше меня. Просто он немного стесняется.

Софи опустилась на колени, чтобы быть с мальчиком на одном уровне.

– Ваше прекрасное платье испачкается! – воскликнул Паганини в ужасе, но пол она, конечно же, подмела ещё утром. Пусть платье и не предназначено для такого, она не хотела говорить с ребёнком свысока.

– Ножка уже совсем здорова?

Ахилл в ответ поднял одну ногу, подпрыгнул на той, что была сломана, размахивая руками для равновесия, и объявил:

– Да, и даже бегать могу!

– Правда? Покажи-ка.

Мальчику не надо было повторять дважды.

– Ахилл! Attento![32] Как бы ты снова не поранился! – тревожно крикнул Паганини.

– Мои дети тоже носились по мастерской, – улыбнулась Софи, вставая и отряхивая юбку.

Когда она последний раз так наряжалась? Даже на Троицу не утруждала себя. К чему? В церковь она с детьми не пошла, да и в школу они сейчас не ходили, занимались дома. И без того, когда ей приходилось идти на рынок, это напоминало проход по минному полю – столько злых слов летело в её сторону. Учитель с радостью согласился на домашнее обучение, чтобы в классе наконец воцарился покой. Главное, чтобы классу было спокойно, подумала Софи с горечью. Ни слова о том, что пришлось вытерпеть её детям.

– Ну хватит, Ахилл! – позвал Паганини.

Мальчик тут же остановился и подбежал к отцу, который сию минуту обнял его. Затем виртуоз окинул мастерскую взглядом.

– Помню, как ваша мастерская выглядела при моём первом визите – теперь ни одной скрипки на стенах. Кстати, ваш шурин действительно весьма неприятный и навязчивый человек, – заметил он, усаживая сына на бедро. – Давайте сохраним мой заказ в тайне.

Софи сжала губы, сдерживая уже готовые слететь язвительные и совсем не лестные отзывы о шурине. Паганини и так понимал, что она хотела сказать – она уже рассказывала, как Петер перехватил все текущие заказы. Но, видимо, произошло что-то, что заставило его заговорить об этом сейчас. Она вопросительно посмотрела на него:

– Что случилось?

– Четыре дня назад, на Троицу, вышла статья в газете о моём назначении на… как это называется?

– Императорский и королевский камерный виртуоз. Поздравляю вас с этой редкой честью.

– Благодарю. Это обеспечило мне множество концертов при дворе, но, кажется, также привлекло внимание вашего шурина.

– Что он от вас хотел? – спросила Софи.

Петер не появлялся у неё последние недели, даже не поинтересовался насчёт брата.

– Он пристал ко мне ещё после первого концерта, когда я беседовал с гостями. Спрашивал, может ли он копировать мою Гварнери, и не отставал… – Паганини опустил сына на пол – мальчик явно стал тяжёлым.

– Какая наглость! – воскликнула Софи. – Он же знает, что к великому музыканту не обращаются с такими просьбами, а ждут, когда удостоят чести. И он снова к вам обратился?

– «Обратился» – это мягко сказано. Он поджидал меня в фойе Траттнерхофа, когда я с Ахиллом собирался ехать к вам. Должно быть, караулил с утра. Он буквально припёр меня к стенке, твердил, что сейчас, на пике моей славы, самое время заказать копию моей Гварнери и выбрать талантливого молодого музыканта для игры на ней – и что нет мастерской лучше его. Он повторял это раз за разом и не выпускал меня, пока я не дам заказ. Тогда я повернулся к швейцару и велел вывести этого навязчивого человека. Кстати, ваш шурин сказал швейцару, что я его вызвал и он ждёт меня в фойе.

– Это просто неслыханно! – Софи слушала с открытым ртом. Теперь она не могла перестать качать головой. – Это действительно бесстыдство со стороны моего шурина, но для него это характерно.

– Он также спросил, поддерживаю ли я с вами связь, что показалось мне странным. Разумеется, я ответил «нет».

– Честно говоря, я не удивлюсь, если мой шурин пойдёт на что угодно ради славы своей мастерской. Жена его подстрекает… Но странно, что он появился именно сейчас, после того как вы вторично заказали работу мне.

– Нам следует быть осторожнее. Поэтому я вышел на площади Святого Стефана, свернул на другую улицу и сделал крюк, чтобы убедиться, что нас никто не преследует. Я буду избегать встреч с вашим шурином, как… как чёрт ладана.

Софи невольно улыбнулась этому выражению, несмотря на досаду.

– Если вспомнить, как неуважительно мой шурин отзывался о вас во время концерта, – сказала она, – то его притязания и вовсе непростительны. В любом случае Петер больше не переступит порог моей мастерской. Я скажу об этом детям. На всякий случай я буду брать скрипку на ночь в спальню – кто знает, что он задумал.

Паганини рассмеялся, видимо, чтобы разрядить обстановку.

– Я всегда беру скрипку с собой на ночь, ещё с детства. Вот только мой сын, увы, не проявляет интереса к инструменту, но я надеюсь, это ещё придёт.

– Разве тебе не хочется играть на скрипке? – спросила она Ахилла, который молча слушал их разговор.

Мальчик покачал головой.

– Я больше люблю рисовать. Скрипка мне не нравится.

– Честно говоря, – начал Паганини, – я был бы горд, если бы сын пошёл по моим стопам. Копия скрипки предназначена для него, когда он будет готов. Но я не стану его принуждать. Мой отец страстно желал, чтобы я стал знаменитым музыкантом. Но мой сын действительно любит рисовать, и, мне кажется, у него неплохо получается, хотя никто его не учил. Пусть идёт своим путём – и каким бы он ни был, я уверен, что скрипка однажды найдёт дорогу к душе, которая будет с ней связана.

Софи повернулась к Ахиллу.

– Если ты любишь рисовать, у меня кое-что есть для тебя. Пойдём со мной.

Она подвела его ко второму верстаку, который они с Паулем давно оставили пылиться без работы. Быстро провернув деревянный диск, она перевернула сиденье табурета верхней стороной вниз.

Ахилл рассмеялся, и смех его был заразителен.

– Хочешь попробовать? – спросила она, улыбаясь.

Мальчик оживлённо кивнул. Как хорошо, что, несмотря на свою взрослую сдержанность, он оставался ребёнком. Его тёмные глаза, доставшиеся от отца, сияли. Вообще взгляд его был ясным, выражение лица – открытым и дружелюбным, без тени настороженности, обычной для детей при встрече с незнакомцами. Хотя при первой встрече, в присутствии матери, мальчик казался куда более скованным.

– Ну что, поднимайся на трон, – сказала она, усаживая Ахилла на табурет.

Подав ему лист бумаги и карандаш, она попросила:

– Нарисуй мне что-нибудь красивое, пока я показываю твоему отцу скрипку, которую для него делаю.

Когда она повернулась к Паганини, то увидела удивление на его лице.

– Должен сказать, я не узнаю своего сына – с незнакомцами он обычно очень сдержан, мягко говоря. А перед вами у него нет ни капли робости, будто он знает вас сто лет.

Софи пожала плечами.

– Не знаю почему. Наверное, он чувствует, что он мне искренне нравится и я занимаюсь с ним не из вежливости.

– В отличие от его матери… – пробормотал Паганини.

– Простите? – переспросила она, хотя расслышала отчётливо.

– А, ничего, – поспешно ответил он. – Так вы покажете мне копию моей скрипки?

– Конечно, с радостью! Вы ведь для этого пришли.

Она сказала это, чтобы напомнить себе о деле. Как и всегда, разговор снова соскользнул в личное, и это её раздражало. Она ни за что не хотела показаться бестактной. Паганини подошёл к верстаку, где всё уже было приготовлено.

– Не хотите присесть? – спросила она, вдруг заметив, что он стоит как-то неуверенно.

– Нет, я предпочитаю смотреть через ваше плечо.