Едва переступив порог дома, Софи прямо в прихожей распечатала конверт. Из него выскользнули аккуратно сложенные банкноты и несколько серебряных монет. Невероятная сумма – пятьдесят гульденов! – на мгновение лишила её дыхания. Какая щедрость! Этого хватит, чтобы предложить Майенхёферу тридцать гульденов – десятую часть долга – в качестве задатка и – при должной бережливости – прожить с детьми целый месяц.

Перед тем как спрятать деньги в тайник на кухне, она оставила себе два серебряных гульдена – для извозчика, который должен был отвезти её в Башню безумцев. Если бы она рассказала об этом Паулю… и детям, добавив потрясающую новость о заказе на копию Гварнери дель Джезу…

До Башни было полчаса пешком, но в экипаже, конечно, быстрее. Хотя для её вкуса – даже слишком быстро: по мере того как фаэтон мчался по прямой, как стрела, Вэрингерштрассе, страх сжимал её всё сильнее. Софи тщетно пыталась придумать разумные слова для разговора с врачом.

Когда экипаж остановился, она вышла, словно движимая невидимыми нитями. Извозчик тут же подхватил новых пассажиров – тех, кто, смеясь и шутя, обсуждал только что увиденных в Башне.

Софи и представить не могла, насколько массивным окажется это здание. А эти ужасные крики, доносящиеся из пяти этажей с решётчатыми окнами! Желудок сжался от тошноты, и ей захотелось тут же развернуться. «Кекс»… «Как могли венцы дать такому жуткому месту столь милое прозвище?» – с ужасом подумала она. Однако для многих это, казалось, и вправду было прекрасным воскресным развлечением: её непрерывно обгоняли люди, спешившие к железной двери – крошечной по сравнению с громадой здания.

Ходили слухи, что император велел построить во дворе Башни деревянную вышку, куда мог подниматься только он. То ли он любовался видом на это величественное здание, возведённое на его личные средства как акт милосердия, то ли на безумцев, бродивших по двору, – это оставалось загадкой. Но когда несколько лет назад обветшавшую конструкцию пришлось снести, её не восстановили, и эта форма «экскурсии» канула в Лету.

Крики были действительно невыносимы, в них почти не оставалось ничего человеческого. И в это здание она должна была войти? Да, должна. Потому что если Пауль ещё не сошёл с ума, то здесь он точно сойдёт. Втайне она надеялась, что врач скажет ей: мужа могут выпустить сразу после Пасхи.

К тому же она несла хорошие новости, которые должны были придать ему сил. Может, это вынужденное заточение даже очистило его и излечило от пагубной страсти? Тогда, возможно, всё ещё наладится. Немного ободрённая этими мыслями, она присоединилась к толпе посетителей и направилась ко входу.

Там их встретил карлик в шутовском наряде, словно сошедший со старинных придворных портретов. Софи на мгновение усомнилась в своём зрении.

– Входите, входите! – кричал он, размахивая короткой рукой, как крылом ветряной мельницы. Наверное, он когда-то гастролировал с бродячими артистами и, хоть и оставил кочевую жизнь, по-прежнему не стеснялся быть объектом любопытных взглядов. – Экскурсия начинается! Осталось семь мест! Подходите, господа, вступайте в мир безумия и неистовства! Не пожалеете! Пятый этаж – за дополнительную плату, но там особенно интересно, туда все рвутся!

Когда подошла её очередь, карлик спросил:

– Сколько человек?

– Я одна, – прочистила она горло, пересохшее, будто она не пила несколько дней. – И экскурсия мне не нужна. Я пришла навестить мужа – Пауля фон Савицкого, – добавила она тихо, чтобы окружающие не услышали.

– Нервы у вас железные… – заметил карлик, оглядывая её с ног до головы.

«Почему это он говорит именно мне?» – удивилась она. Ведь он ежедневно принимал толпы посетителей с невозмутимостью, не задумываясь об их «нервном состоянии». Она уже хотела спросить, как вдруг пронзительный крик, раздавшийся из коридоров, перехватил у неё дыхание.

Карлик выждал паузу, затем пояснил:

– Сначала довести мужа до сумасшествия, а потом ещё и навестить. Такое у нас впервые. Но ладно: хотите присоединиться к экскурсии или сразу к нему?

– Конечно сразу к нему! – возмутилась она. На всё остальное у неё и вправду не было нервов.

– Как пожелаете. – Он взглянул в длинный тёмный коридор. Она ожидала, что он укажет путь, но вместо этого он крикнул: – Самуэль! Здесь жена скрипичного мастера Савицкого, проводи её к нему.

Тут же Софи окружили шёпот и перешёптывание, будто она попала в рой пчёл. В душе она умоляла, чтобы этот Самуэль поскорее появился и избавил её от этого. Вызванный возник из арочного проёма в стене коридора и вышел в свет факелов. Он тоже был карликом, одетым в шутовской костюм с жёлто-синими полосами. У Софи мелькнула мысль, что, видимо, больше здесь никто не хотел работать, а эти люди неплохо зарабатывали, выставляя себя напоказ.

– Ну, пойдёмте, – крикнул ей Самуэль, и Софи поспешила к нему.

Но когда она подошла, он не двинулся с места, а лишь уставился на неё в ожидании. Софи раздражённо пожала плечами:

– Я не знаю, где содержится мой муж. Думала, вы покажете дорогу.

Она беспомощно обернулась к первому надзирателю, занятому подсчётом и сбором платы с экскурсантов. Когда же повернулась обратно к своему провожатому, на его прежде ожидающем лице уже читалось нетерпение, и он протянул раскрытую ладонь:

– С вас гульден.

– Как-как? Сколько?! – вырвалось у неё. – Да почему я вообще должна платить за право видеть собственного мужа? Будто покупаю на рынке недельный запас мяса!

Карлик пожал плечами:

– Вы отказались от экскурсии – она вышла бы дешевле. Ну так как?

С отвращением Софи полезла в карман юбки и протянула монету.

– Благодарствую.

Самуэль сунул гульден в один из просторных карманов своих шаровар, болтавшихся до самых башмаков.

– Теперь можем идти.

Он отпер ещё одну дверь. За ней факельный свет выхватывал из полумрака изгибающийся коридор. В нос ударило зловоние нечистот.

К удивлению Софи, камеры не имели дверей. Две деревянные койки с соломенными тюфяками стояли у противоположных стен, оставляя узкий проход. Никакой другой мебели. Странно, но больных видно не было – лишь смятое постельное бельё да переполненные нужники свидетельствовали об обитаемости этих комнат. Ни намёка на личные вещи, даже одежды. Единственное окно, забранное решёткой, едва пропускало свет, усиливая тюремное впечатление.

Во рту уже стояла желчь от вони. Глубокий вдох лишь усугубил тошноту. Неожиданно распахнулась боковая дверь во двор с колодцем. Софи жадно вдохнула свежего воздуха. Двое в серых мешковатых робах тащили деревянные ушаты, прикованные цепями к перекладине на их плечах. Согбенные, они походили на осуждённых, шествующих к виселице.

Карлик пропустил их вперёд и крикнул вдогонку:

– Сто семнадцатая комната на пятом этаже тоже требует гидротерапии!

«Какая издёвка – называть это комнатой», – подумала Софи. Но «гидротерапия» звучало почти современно. Не представляя толком, что это, она спросила проводника.

– «Гидро» означает воду, – отрезал тот.

– Это мне ясно, но как именно проводится лечение?

Самуэль удивлённо взглянул на неё и пожал плечами:

– То есть? Больного раздевают, приковывают и обливают ледяной водой.

– Как ужасно! – воскликнула она. – Это же средневековые методы!

– Проверенные временем, – невозмутимо добавил шут. – Как и кровопускания, ледяные клизмы, слабительные и голодание – всё превосходно очищает разум от слизи и освобождает от чёрной желчи.

– Но эти крики… Разве вы не видите, что пациентам хуже?

Снова пожатие плечами.

– Манию, буйство, бешенство и помешательство не вылечишь за день. Это тяжкие душевные недуги, иные и вовсе умирают. Как и при болезнях телесных – не всё подвластно врачам. Таков порядок.

Софи онемела от ужаса, лишь отрицательно качая головой.

– Не тревожьтесь, – вдруг смягчился он. – Те, кого вы видели, имеют хорошие шансы на излечение, как и все двадцать восемь обитателей первого этажа. Лёгкие случаи меланхолии: некоторые из наших пациентов – просто солдаты, чьи нервы расстроились на войне. Не то что буйные и нечистоплотные обитатели верхних этажей, прикованные цепями. Послушным даже разрешено свободно передвигаться – разумеется, в обмен на помощь по уходу за больными, дабы приучать к труду.

– К труду? – она возмущённо подняла брови. – Таскать эти ушаты на пятый этаж – не труд, а каторга!

– Движение помогает больным преодолеть меланхолию, – равнодушно ответил шут, – но эти ещё не готовы и должны вернуться этажом выше на цепи.

– Сколько же здесь содержится пациентов? – спросила она, задыхаясь.

– Точного числа не знаю. Каждый день прибывают новые, другие умирают. Всего у нас сто тридцать девять комнат, и редко когда они пустуют.

– Я хочу поговорить с врачом, – потребовала Софи как можно твёрже.

Шут рассмеялся, будто это были самые остроумные слова, которые ему доводилось слышать не менее чем за последнюю неделю.

– Теоретически у нас есть доктор, но его постоянно вызывают в общую больницу – кажется, он и сам предпочитает там быть. Заглядывает сюда лишь изредка, но это и не нужно – состояние больных улучшается медленно, им не требуется ежедневный осмотр. Мы и сами знаем, как обращаться с безумцами. Кстати, чем выше этаж, тем тяжелее случаи.

– А куда мы направляемся? – она замерла в ожидании.

– На пятый.

Худшие опасения подтвердились. В отчаянии женщина ухватилась за слабую надежду, что шут вот-вот рассмеётся и хлопнет себя по ляжкам, признаваясь в мрачной шутке. Увы, этого не случилось.

На верхнем этаже вопли и стоны больных стали невыносимы. Софи едва сдерживала тошноту и желание бежать прочь из этого безумия. Проводник остановился у крошечной камеры, где на жалкой соломенной подстилке, залитой рвотой и нечистотами, сидел нагой человек. Цепи на руках и ногах, прикованные к полу, оставляли ему не более метра свободы.

– Вот ваш супруг.

– Этого не может быть… – начала она, отказываясь верить, что это жалкое существо – её муж. Но это был он.

Пауль ещё не заметил её или не хотел замечать. Его голова с торчащими клоками волос была опущена, щёки впалые, кожа – серо-пепельная. Он дрожал всем телом. Сначала Софи подумала, что волосы выпали от жестокого лечения, но тут он схватился за прядь и с хриплым лязгом цепи вырвал её, бросив на солому.

– Я пойду, – сказал Самуэль. – Новые посетители ждут. Мне ведь платят не за безделье. Можете оставаться сколько нужно. Выход найдёте и сами.

Он говорил так, будто оставил её у постели бодрого пациента в опрятной палате, и уже поворачивался, чтобы уйти.

– Постойте! – крикнула она ему вслед. – Разве вы не видите, в каком он состоянии? Он замёрз, ему нужны одежда, свежая солома, а лучше матрас, еда и…

– Вы что, в пансионате? – усмехнулся шут. – Какие фантазии! К счастью, вы не врач. Холод полезен для мозга, одежда мешает выходу ядов, разъедающих разум. Солому меняют каждые сутки. Если он её пачкает – это уж его вина. Да и зачем ему матрас? К тому же супруг ваш должен поститься, чтобы не накапливалась чёрная желчь.

– Но вода! У него даже нет питья!

– В углу стоит ведро.

– Он же не собака! Да и с этими цепями не дотянется! – Бешенство подкатило к горлу. Едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться в этого бесчувственного человека, она услышала слабый стон Пауля.

– Он и не должен дотягиваться, ещё испражнится туда и выпьет, чего доброго. Так ему не выздороветь. Кто-то из служащих даст ему попить, когда у нас будет время, но, госпожа, нет у нас возможности быть на всех этажах одновременно!

– Так он точно не выздоровеет! – крикнула она вслед уходящему.

Пауль вновь слабо застонал. Его взгляд был пуст, но теперь он смотрел на неё, шевеля губами. Вмиг забыв о брезгливости, Софи вошла в камеру и опустилась перед мужем на колени. Слёзы текли по её щекам. Как сильно источили его всего несколько дней таких суровых истязаний.

– Пауль… – Её губы дрожали. Узнаёт ли он её? – Это я, Софи, твоя жена.

Наклонившись к нему, сквозь смрад мочи и рвоты женщина сняла плащ и накинула ему на плечи. Подтащила ведро, зачерпнула воду горстью и поднесла к его губам. Он жадно пил, как животное, тычась пересохшими губами в её ладонь. Вода капала на и без того мокрую солому.

Наконец он отстранился, сгорбился и начал раскачиваться взад-вперёд, бормоча:

– Распят, умер и погребён, сошёл в царство мёртвых…

– Пауль… Я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

Эти слова не были пустыми. Где-то в глубине души шевельнулось давно забытое чувство – любовь, которую она когда-то испытывала к этому человеку. Пусть он унижал и оскорблял её, но такому концу она его не оставит. Хотя бы ради детей.

– В третий день воскрес из мёртвых…

– Пауль, послушай… Всё наладится.

С лестницы донеслись голоса экскурсовода и смех посетителей, сливаясь с воплями больных.

– Паганини щедро заплатил за ремонт его скрипки, – шептала Софи, цепляясь за солому, пропитанную нечистотами.

– Вознёсся на небеса… – бормотал Пауль, качаясь взад-вперёд.

– Он дал рекомендательное письмо с упоминанием твоего имени! Представь, какие заказы нас ждут! И это ещё не всё… – Она намеренно сделала паузу, пытаясь поймать его блуждающий взгляд. – Мне доверят создать копию его любимой скрипки Гварнери. Слышишь?

– Седяща одесную Отца…

– Пауль! – Её голос дрогнул. – Ты понимаешь, какая это честь? Какое признание для мастерской? А деньги… Мы больше никогда не будем знать нужды. Но тебе нужно поправиться. Дети ждут тебя.

– И паки грядущаго со славою судити живым и мёртвым…

Понял ли он хоть слово? Или его разум навсегда затерялся в этом кошмаре? Она вдруг вспомнила – сегодня ведь Пасха.

Шаги экскурсантов приближались. Софи схватила его дрожащую руку.

– Мне нужно идти. – Она коснулась его впалой щеки, покрытой чёрной щетиной. – Но я вернусь и заберу тебя. У Паганини связи с Меттернихом и двором. Он замолвит слово.

– Софи…

Он внезапно чётко произнёс её имя, и она вздрогнула. Его глаза впервые за всё время осмысленно встретились с её взглядом.

– Помоги…

Этот шёпот пронзил её, как нож.

– Обещаю.

В дверях уже толпились зеваки.

– Вон отсюда! – неожиданно для себя крикнула она. – Прочь! Никто не смеет глазеть на моего мужа!

К её удивлению, толпа отступила.

Остался лишь надзиратель, нахмуривший брови.

– Ого! Смело, госпожа, вмешиваться в мою экскурсию.

– Это только начало, – прошипела она. – Клянусь, вы ещё узнаете, какие у меня зубы и когти. Можете быть уверены!