Паганини в свою очередь глубоко вздохнул, схватил свой бокал и, осушив его одним глотком, начал рассказ:

– Это случилось четырнадцать лет назад, осенью, в моём родном городе Генуя. Я дал там несколько концертов и познакомился с юной девушкой по имени Анджолина. Она была дочерью портного, чинившего мой фрак. С этого и начались мои злоключения. Признаю, девушка была и вправду юна – всего шестнадцать лет, но уже искушена в искусстве обольщения. Почему – тогда я ещё не понимал. Так или иначе, она разыграла передо мной спектакль страсти, и должен сказать – я искренне влюбился. Мне скоро исполнялось тридцать два, и я был готов жениться на ней немедля, о чём и заявил её отцу. Но тот, разумеется, воспротивился нашей связи и запретил мне видеться с его несовершеннолетней дочерью.

– И правильно сделал! – воскликнула Софи. – Вам следовало проявить благоразумие.

Она тут же пожалела о резкости, понимая, что не вправе так говорить, но в ней подала голос мать, вспомнившая о собственной дочери.

– Я так и поступил, – быстро ответил Паганини. – Уехал гастролировать по другим городам. Обещал Анджолине хранить верность, пока она не повзрослеет и мы не сможем обвенчаться. Прощание было ужасным – она вцепилась в меня, будто утопающий. Я умолял её быть благоразумной, но она лишь впадала в истерику. В конце концов я просто сел в карету и уехал.

Софи слушала, разинув рот.

– А что же она?

– Анджолина последовала за мной в Парму – двести миль пути! Признаюсь, я был польщён таким поступком. Мы провели вместе восхитительные дни и ночи… Но когда через неделю этого упоения ко мне вернулся рассудок, я велел ей возвращаться домой – отец наверняка беспокоился. Я даже нанял для неё карету.

– И она снова отказалась?

– Ещё как! Превратилась в фурию, кричала, что я притворялся влюблённым, а теперь бросаю её, как все мужчины. – Паганини сделал паузу. – Как все мужчины, которые пользовались её юным телом за деньги. В тот миг я понял всё, что она от меня скрывала.

– Боже правый! Как низко…

– Именно так, – вздохнул он. – Я был в ужасе от себя – как мог связаться с падшей женщиной? И в ещё большем ужасе оттого, что она лгала мне, когда я готов был на ней жениться.

– Вы объяснили это девушке?

– Разумеется! Сказал, как глубоко разочарован. И тогда она окончательно вышла из себя: осыпала меня проклятиями, даже бросилась с кулаками. Представьте – хрупкое создание, а я вынужден был уворачиваться!

– Святители! И что же вы сделали?

– Бежал. Я никогда не поднял бы руку на женщину. К счастью, как раз подъехала карета, которую я заказал для Анджолины. Я схватил скрипку, бросил всё остальное и был таков.

– Но это ещё не конец истории? – едва дыша, спросила Софи.

Паганини покачал головой, доливая мадеры.

– Сперва я думал, что отделался лёгким испугом, как говорится. Но спустя почти четыре месяца, когда я ещё гастролировал в Болонье, получил письмо от её отца. Тот утверждал, будто его дочь ждёт от меня ребёнка, и требовал денег.

– И вы, разумеется, отказались? Ведь при её образе жизни кто мог поручиться за отцовство?

– Именно это я и написал портному. Но я был для него дойной коровой – он не отступал. Вскоре я получил повестку в генуэзский суд по обвинению в похищении малолетней и нарушении брачного обещания.

– Вот наглость! – вскричала Софи. – На вашем месте я пришла бы в ярость.

– Я сдерживался. До самого суда. Полагая, что, если заплачу штраф, как требовал портной, дело закроют. Но нет – по этим обвинениям меня заключили в тюрьму. Через восемь дней, 14 мая (этот день мне не забыть), я вышел на свободу, уплатив тысячу двести лир. Но в итоге весь процесс стоил мне четыре тысячи четыреста лир, множества нервов и чуть не лишил репутации – дело наделало шуму. Хотя до слухов об убийстве мне тогда ещё было далеко. – Он горько усмехнулся.

Софи приподняла бровь.

– А что стало с девушкой? И с ребёнком? Ему сейчас лет тринадцать.

Паганини сделал глоток вина перед ответом.

– 24 июня Анджолина родила мёртвого младенца.

– Как ужасно!

– Да. Но суд установил, что зачатие произошло между серединой сентября и серединой октября. Я мог быть отцом, но до меня у неё были десятки мужчин – и после, если ребёнок был недоношен.

Софи ненадолго замолчала.

– А сама мать? Она могла бы подтвердить, что вы сидели не за убийство.

– После мертворождения Анджолина бесследно исчезла.

– А её отец?

– Был стар, умер.

«Слишком много трагедий разом», – мелькнуло у Софи. Неужто всё это случайность?

Паганини пожал плечами, словно вновь прочтя её мысли:

– Ни одного свидетеля. Perfetto[28] для слухов. Finito[29] – вот вся правда. Теперь решайте сами, верить мне или нет.

– Я… – начала Софи, но слова застряли у неё в горле. Что ответить? С одной стороны, его рассказ звучал правдоподобно, и тюремное заключение имело разумное объяснение. С другой – крайне подозрительно, что не осталось ни единого свидетеля. А если он сам позаботился об их исчезновении? А если история не закончена? А если это он устроил пожар в архиве или… собственноручно убил Анджолину? А если правда, что четвёртая струна его скрипки действительно сделана из кишок той, которую он так любил, что готов был жениться, – той, что жестоко обманула его и едва не погубила его карьеру?

– Вы сомневаетесь в моих словах… – тихо проговорил Паганини. – Но я не вправе требовать вашего доверия. Могу лишь надеяться, что однажды вы поверите – для меня это важно. Хотя для наших деловых отношений это, разумеется, не имеет значения?

Она кивнула.

– Хорошо. Потому что я хочу от всего сердца предложить вам особый заказ.

Софи уже открыла рот, чтобы ответить, как дверь распахнулась с такой силой, будто на пороге был ураган, не меньше. В комнату ворвалась Антония Бьянки, за ней запыхавшийся слуга вкатил тележку, гружённую роскошными шляпными коробками. Видимо, в пылу приятных трат ей удалось уговорить даже соседнего модиста работать в святой воскресный день – ведь платье без шляпы немыслимо!

– Туда! – Властным жестом Антония указала на угол между умывальником и гардеробом. Затем её взгляд упал на гостью. На секунду она потеряла дар речи, но мгновенно овладела собой. Сжав губы, она окинула непрошеную посетительницу уничтожающим взглядом, даже не поприветствовав мужа.

– А, так это жена того скрипичного мастера, – прозвучало презрительно. – Не припоминаю, чтобы мы договаривались на оплату мадерой.

Это было не вопросом, а констатацией.

– Я… – начала Софи, но под ледяным взором Антонии умолкла. «Только бы не сказать лишнего», – тревожно подумала она, хотя и не чувствовала за собой вины. Впрочем, супруга маэстро, судя по всему, имела богатый опыт в подобных делах – если только не была из тех женщин, что ревнуют без причины.

Роман с Паганини для Софи был немыслим. Она – замужняя женщина, мать двоих детей. К тому же после его рассказа она лишь сильнее запуталась в слухах. Да, он обладал харизмой и очаровывал её – но разве это повод верить ему или, тем более, сближаться? Даже если бы он сам был не прочь…

Антония Бьянки явно кипела от гнева и, казалось, вот-вот устроит сцену, которую услышат во всём Траттнерхофе и на близлежащих улицах. Хуже того – маленький Ахилл мог проснуться. Софи бросила Паганини умоляющий взгляд, и он наконец вмешался:

– Как хорошо, что ты вернулась, Антония. Я пригласил фрау фон Савицкую, чтобы вручить ей рекомендательное письмо – её мастерская проделала превосходную работу.

– Рекомендательное письмо? – недоверчиво переспросила Антония. – Для этой мастерской? – Её голос взлетел до опасных высот. – Для мастерской, которая лишила меня выступления?

– Это твоя точка зрения, – сдержанно парировал Паганини.

– Как скажешь, – язвительно ответила жена и медленно, с подчёркнутым достоинством направилась к креслу, где сидела Софи – очевидно, её привычному месту.

– А теперь будьте любезны удалиться, – с преувеличенной вежливостью продолжила она. – Всё обсуждено. У меня есть дела к мужу.

Софи вскочила.

– Разумеется!

Эта женщина внушала такой страх, что она готова была бежать без лишних слов.

– Простите за беспокойство.

– Momento! – крикнул Паганини, когда Софи уже повернулась к двери. – Мы ещё не закончили!

Удивлённая, она обернулась.

– Что ещё? – прошипела Антония.

Но Паганини не удостоил её и взглядом.

– Я хотел сказать… – Его лицо стало торжественным, будто перед важной декларацией. По спине Софи пробежали мурашки, когда он глубоко вдохнул и твёрдо встретил её взгляд:

– Отныне я поручаю мастерской Савицкого изготовить копию моей любимой «Пушки» – скрипки Гварнери дель Джезу.

– Ты спятил! – вскричала Антония. – Это слишком большая честь для такой мастерской!

Она вдруг рассмеялась.

– А, понимаю! Ты сказал это, чтобы досадить мне.

– Нет, Антония. Хотя… отчасти да. Ты прервала меня в момент, когда я хотел объявить о заказе, – ворвавшись сюда, как мистраль.

– Мне что, стучаться в собственную гостиную? Вот бы тебе этого хотелось, Казанова!

– Антония, пожалуйста! – неожиданно резко оборвал её Паганини, затем продолжил спокойно, но непререкаемо: – Я решаю, кто удостоится чести создать копию моей скрипки. И я решил. Puncto[30].

Софи слушала этот разговор с открытым ртом. Она не могла поверить своим ушам: такая честь превосходила все её ожидания. К тому же она владела техникой копирования лишь Страдивари.

Паганини отвернулся от жены и улыбнулся ей:

– Теперь всё сказано. Хотя детали – включая оплату – мы обсудим с глазу на глаз. Я зайду в мастерскую, как только сыну станет лучше.

– Конечно, – прошептала Софи. – Я не нахожу слов, чтобы выразить благодарность… особенно от имени моего мужа.

– Честь – кому честь, – ответил он. – Так говорят, не так ли?

Когда Софи выходила, она успела заметить, как Паганини с натянутой улыбкой повернулся к жене:

– О чём ты хотела поговорить, дорогая Антония?

– Ни о чём! – закричала та. – Я вообще с тобой больше не разговариваю!

Последовал поток итальянской брани, и тут же из спальни раздался голос Ахилла, звавший отца – не мать, хотя её крики и разбудили его. Закрывая дверь, Софи услышала спокойный ответ Паганини:

– Что ж, Антония, мне нужно к нашему сыну. Он зовёт меня.