Когда Софи в пасхальное воскресенье вышла из дома, её встретил весенний ласковый воздух. От посещения церкви она отказалась – слишком живо представляла себе, как теперь судачат о её семье, да и детей не хотела подвергать унижению, когда на них все показывали пальцами.

С крыш доносилось щебетание птиц – сладостный хор, которого она не слышала так давно. Ей казалось, будто неделями отсутствовала, до того резко потеплело. Ещё несколько дней назад она дрожала от холода, а теперь настала весна. Чувство было такое, словно она очутилась в ином мире. Трудно было поверить. Тем более невообразимым казалось, что недавно она пробиралась сквозь снег и пальцы на ногах чуть не отмёрзли.

Дорогой к Траттнерхофу, несмотря на прекрасную погоду, Софи насладиться не смогла – тело ещё не оправилось от слабости, а душа ныла от боли. Ссора с дочерью подкосила её, и ночь прошла почти без сна. Катерина за завтраком хранила ледяное молчание, не проронив ни слова даже о яичнице, поданной сверх обычного, да и Кристиан был неразговорчив. Лишь когда она пообещала детям сразу после встречи с Паганини отправиться в Башню безумцев, сын откликнулся – кивнул. Впрочем, что ещё могли сказать её дети? Да и ей самой не хватало слов для этого несчастья, что обрушилось на них, словно ушат помоев.

Страх перед встречей с супругом и тем, что ожидало её в Башне, въелся в кости.

Однако это не помешало ей высказать привратнику Хаберляйтнеру всё, что она думала, когда тот предстал перед ней.

– Как бестактно с вашей стороны спрашивать моих детей, были ли они уже у отца в Башне безумцев!

– Почему? – удивился он. – Вопрос ведь простой – что тут предосудительного?

– У вас нет детей, верно? – спросила Софи.

– Нет, – ответил портье, – но какое это имеет значение?

– Огромное. Весьма огромное. Тогда бы вы знали, как ранима детская душа.

– Ах, что за вздор! Правда ещё никому не вредила. Напротив. Возьмите их с собой в Башню – пусть знают, как обстоят дела.

– Ни за что, – твёрдо сказала она. – И продолжать этот разговор не стану. Синьор Паганини ждёт меня.

– Как вам угодно… – Кивнув, он велел пажу проводить её на второй этаж.

– Войдите! – произнёс Паганини, сделав приглашающий жест после того, как дал пажу на чай и тот поспешно удалился.

Вместо концертного фрака виртуоз был сегодня в сюртуке, но и на нём манжеты отливали синеватым блеском. Кожа его по-прежнему была бледна, хотя при дневном свете это выглядело не так призрачно, как на сцене. Внезапно мысль о том, что человек перед ней одержим дьяволом, показалась ей совершенно нелепой.

Тем не менее Софи испытывала невероятное волнение, переступая порог просторной квартиры, которую виртуоз снял для пребывания в Вене и где теперь назначил встречу. Ей было не по себе находиться в его личных покоях, хотя, признаться, любопытство брало верх – ей хотелось увидеть, как он живёт.

– Осмотритесь. Это не мой стиль – я люблю простоту, но моя жена потребовала жилище, подобающее статусу, и я исполнил её желание.

Взгляд её скользнул по барочной обстановке. Роскошная элегантность, сочетавшаяся с уютом. Правую часть комнаты занимала тёмно-красная мебель: диван-канапе, два кресла с массивными подушками и позолоченными деревянными рамами, перед ними – низкий столик на изогнутых ножках. На окнах – тёмно-красные штофные занавеси с золотым цветочным узором.

– Как я рад, что вы пришли, – сказал Паганини.

Она быстро повернулась к нему, не желая казаться слишком любопытной.

– Благодарю вас за повторное приглашение, – ответила она. Сердце билось так сильно, что, казалось, музыкант должен слышать его. – И особенно – за рекомендательное письмо.

«Хотя теперь оно уже ни к чему», – пронеслось у неё в голове, и губы невольно сжались при воспоминании о позорной сцене в мастерской. Выражение лица Петера, когда он забрал книгу заказов…

– Очень рад, что вам лучше. Присаживайтесь, прошу вас… – Паганини указал на круглый обеденный стол напротив и подвинул один из трёх стульев с позолотой, чтобы она могла сесть.

На массивной столешнице, отливавшей красновато-коричневым, стояли графин с водой, бутылка вина и бокалы – но лишь на двоих.

– Вашей супруги нет? – спросила Софи. В глубине души она призналась себе, что прозвучало это с оттенком надежды. Присутствие его жены вряд ли способствовало бы её спокойствию.

Паганини остался стоять у стола.

– Антония сегодня, в пасхальное воскресенье, наносит приватный визит к портнихе, где заказала несколько платьев, чтобы никто не мешал примерке и всё внимание было уделено ей. А я, признаться, выбрал это время, чтобы мы могли поговорить без помех. Антония… не слишком хорошо расположена к вам и вашей мастерской.

Она виновато опустила взгляд.

– Да, могу себе представить.

– Не терзайтесь угрызениями! – сразу же возразил Паганини. – Одну минуту, я сейчас вернусь – хочу проверить сына. Он спит после обеда. Нога у него в гипсе. Надо убедиться, что Ахилл спокоен. Боль наконец утихла, и пусть так остаётся. Последние ночи я не спал, так что был почти рад, что вы не пришли на нашу встречу.

Софи ничего не ответила, лишь проводила взглядом Паганини, скрывшегося в комнате, где спал его сын. Всего здесь было три двери – вероятно, в спальню, детскую и ванную.

Да, физически она почти оправилась. Болезнь сразила её быстро, но и выздоровление наступило стремительно. Несколько тарелок куриного бульона сделали своё дело, и теперь она более-менее держалась на ногах – зато душа болела ещё сильнее под грузом переживаний. Взгляд её упал на массивный комод из красного дерева у двери в детскую. На нём лежали красный футляр со скрипкой, на котором золотыми буквами было выведено имя Паганини, и стопка газет. Наверняка в них восторженные рецензии на его концерты.

По пути сюда она обходила газетчиков за версту, словно лужи, – догадывалась, что теперь там пишут и о знаменитейшем скрипичном мастере Вены, которого отныне можно лицезреть в Башне безумцев. Дверь внезапно открылась, и Паганини вернулся к столу с довольным выражением лица.

– Ну вот, теперь я спокоен. Ахилл крепко спит. – В руке он держал конверт, который протянул ей. – Перейдём к делу. Не хочу дольше задерживать ваш гонорар. Пожалуйста. Но мне нужно кое-что обсудить – потому я и пригласил вас сюда.

От волнения она не могла вымолвить ни слова, лишь кивнула. Упоминание о гонораре означало, что притворяться больше не нужно. С благодарностью она опустила конверт в карман юбки.

– Позвольте угостить вас? – Он взял чёрную бутылку и показал ей. – Это мадера. Мой любимый сорт. Идеальный баланс сладости и кислоты, в нём чувствуются кофе, некоторые говорят – шоколад, лёгкие ноты апельсина, мёда, сушёных фруктов. Хотите попробовать?

Софи покачала головой.

– Обычно я не пью вина, особенно в полдень, но звучит это очень заманчиво. Мне лишь неловко, что вы меня обслуживаете. Позвольте мне самой?

– Che cosa! Это исключено! – возразил маэстро. Он поднялся и налил ей с безупречным изяществом. Казалось, этому всемирно известному виртуозу были чужды любые аффектации, ничего дьявольского в нём не было. Он был предупредителен, дружелюбен и приятно сдержан – трудно было поверить, что о нём ходили слухи об убийствах.

Паганини налил и себе, затем поднял бокал.

– За ваше здоровье!

– За ваше, – тихо вторила ему Софи.

Они чокнулись. Она медленно поднесла бокал к губам. Если вкус окажется хотя бы наполовину так хорош, как аромат… В её рту взорвался фейерверк – Паганини не преувеличивал.

– Мадера действительно восхитительна.

– Рад, что вам понравилось не меньше, чем мне.

Они замолчали, словно так и было условлено, наслаждаясь вином. Тишина уютно обволакивала Софи, и, казалось, Паганини чувствовал то же самое. Взгляд его был спокоен, тёпел и мягок, но в нём читалась и лёгкая меланхолия.

Софи погрузилась в созерцание его выразительных черт. Ей хотелось запечатлеть каждую деталь его облика.

Спустя некоторое время Софи почувствовала, что должна что-то сказать – особенно потому, что её тревожила мысль: вот-вот он проникнет в самую глубь её души, обнаружит её горе и заговорит о том, о чём она не желала бы слышать.

– Сколько ещё концертов вы дадите в нашем городе? И как долго пробудете?

К её удивлению, виртуоз лишь пожал плечами.

– Точно не знаю. Пока назначено восемь выступлений. Следующее должно было состояться завтра, но у меня страшно болит челюсть – играть не могу. Потому я перенёс его на тринадцатое апреля. Надеюсь, через неделю станет легче. А затем сыграю все запланированные концерты – вероятно, останусь в Вене до конца июля.

«Ещё четыре месяца», – с облегчением подумала Софи. Она радовалась этой новости, хотя сама не могла бы объяснить почему. Впрочем… если быть откровенной с собой, причина ей была ясна. Просто признаваться в этом она не хотела.

Паганини дотронулся до больного места у подбородка:

– Надеюсь, к тому времени это пройдёт. Сейчас скрипку к плечу не приложишь. Такая боль – её и представить невозможно. Последний концерт отнял у меня все силы… – Морщина между его бровями углубилась, и он бросил взгляд на комод с газетами. – А если я ещё раз прочту в этих листках подобную гнусную чепуху, то вовсе откажусь играть в Вене.

– Как так? – изумилась Софи. – Я полагала, газеты соревнуются в похвалах?

– Что до музыки – да. Но они не понимают, как человек может играть так, и начинают болтать о дьяволе. Какая чушь! – Он повернулся, схватил один из листов. – Вот, прочтите «Винер театерцайтунг»! Тут пишут, будто я совершил убийство и сидел в тюрьме. А четвёртая струна якобы сделана из кишок той женщины. Dio mio![27] Люди не в силах осознать, что я играю так, потому что скрипка для меня – не просто инструмент. Она – моя душа! Я живу с моей «Пушкой»! Даже когда не играю, она всегда в моих мыслях. Для меня она жива. С ней я делюсь самым сокровенным: страхом, радостью, любовью, страстью, болью. Всё! Знаете, что я чувствовал, оставляя её у вас в мастерской? Будто отвёл возлюбленную в лазарет, не зная, когда и в каком состоянии увижу вновь. Ужасное чувство! И всё же я доверился – иного выхода не было. Однажды в Италии я поступил опрометчиво: присутствовал при починке своей скрипки в другой мастерской, остался там, когда вскрыли корпус… Я дрожал. Мне было дурно. Боль – будто кости мои обрабатывали напильником. Не могу даже вспоминать… – Он отхлебнул мадеры. – Но кто это поймёт?

– Я, – подняла глаза Софи. – Я понимаю, что в вас происходит. Но если хотите, чтобы газеты перестали писать такое, надо опровергнуть слухи.

– Не могу! – вспыхнул Паганини. – В тюрьме я действительно сидел несколько дней, но по иному делу, не имеющему отношения к убийству!

«Боже мой», – мелькнуло у Софи. Значит, он и вправду был заключённым. Неужели он сейчас признается? Или он всё ещё скрывает правду?

– Тогда почему бы вам не представить судебные документы в доказательство?

– Если бы всё было так просто… Бумаги сгорели при пожаре.

– А свидетели? Сам судья?

Паганини уставился в бокал и покачал головой.

– Увы, их тоже нет в живых. Все умерли.

«Как-то… странно», – невольно подумала Софи.

– Вы тоже сомневаетесь, – прочёл он в её глазах.

– Ну… – она замялась. – Если честно, да.

– Я могу рассказать, за что попал в тюрьму, если хотите услышать.

Раздумывать не пришлось. Она кивнула.

– Хочу. И, возможно, смогу помочь развеять слухи.

– Возможно. А возможно, не поверите, как многие, уже слышавшие правду. Остаётся лишь надеяться, что вы не усомнитесь во мне. Ещё мадеры?

– Честно говоря, лучше воды.

Она потянулась к графину одновременно с ним – их пальцы соприкоснулись. Софи вздрогнула и отдёрнула руку. Сердце бешено застучало, но она сделала вид, будто ничего не почувствовала. Паганини налил ей воды, себе – вина, затем поднял глаза и удержал её взгляд.

– Но сначала я должен спросить кое-что…

– Что именно? – Она тут же занервничала. Дыхание стало поверхностным, а в животе защемило.

– Ваш муж… – начал он. – Как он?

Первый порыв Софи был – пробормотать: «Как можно ожидать при таких обстоятельствах», – но для этого ей пришлось бы отвести взгляд, чего она сделать не смогла. Вместо этого она глубоко вдохнула. Если он ещё не узнал из газет, то скоро узнает непременно – так пусть уж лучше от неё, хоть и говорить об этом было нелегко.

– Правда в том…

Паганини поднял руку, останавливая её.

– Довольно, – мягко сказал он. – Мне лишь хотелось знать, сможете ли вы говорить об этом. Я знаю, что он в той башне.

– Да, молва уже разнеслась… – тихо ответила она и потянулась к бокалу с водой. Вдруг ей страстно захотелось, чтобы в нём было вино.

– А как вы?

У Софи навернулись слёзы. Он первый, кто спросил её об этом. Столько всего хотелось сказать, столько накипело на душе – и вот внезапно слова иссякли.

– Не знаю… – Она сглотнула и провела рукой по глазам. – Не знаю, что будет дальше.

– Жизнь продолжается, – сказал Паганини. – Вы сильная женщина. Но я спросил, как вы.

Она покачала головой, чувствуя, как слёзы вот-вот хлынут вновь.

– Я не сильная. Я просто вынуждена такой казаться.

Ей хотелось рассказать, как шурин забрал книгу заказов, но слова снова застряли в горле, перехваченные рыданиями.

– Простите… – едва выговорила она.

Он протянул ей свежий платок, прежде чем она успела найти свой в складках юбки. Она прижала его к уголкам глаз, пытаясь остановить поток слёз. Дрожь охватила всё тело, дышать стало трудно. И вдруг она почувствовала, как его руки опустились ей на плечи. Она даже не заметила, как он встал и подошёл сзади. От неожиданности она вздрогнула.

– Всё в порядке, благодарю вас. Простите эту слабость.

Паганини вернулся на место.

– Не стыдитесь. Слёзы нужны – иначе душа черствеет. А когда пелена спадает, взгляд проясняется.

Взгляд Софи действительно стал чище. До прояснения было далеко, но слёзы и вправду принесли облегчение. Она ещё раз промокнула глаза, но платок так и не выпустила из рук. Ей было спокойнее оттого, что он не требовал подробностей. Теперь она жаждала узнать о его заключении.

– Синьор Паганини, теперь время вашей истории, не так ли?