Какой кошмар.

Она сидела на табурете, словно окаменев, уставившись в пустоту. Тело будто налилось свинцом, не слушалось, мысли путались, а сознание словно отделилось от тела – она смотрела сверху на эту сгорбленную, застывшую женщину, чужую, чью жизнь она не хотела признавать своей. Душа рвалась наружу, прочь из этого ада, но была прикована к непослушному телу. Внутренние попытки собраться разбивались о свинцовую тяжесть, сковывающую каждую клетку.

Прошло около получаса, когда в мастерскую вошли дети.

– Почему ты смотришь на пустой верстак? – спросил Кристиан.

– Просто думала, с какого заказа начать, – ответила она как можно легче, поворачиваясь к ним.

Катерина подняла брови. Сомнение читалось в её взгляде, но она промолчала.

Как рассказать детям правду? Да и сколько они смогут вынести?

– Мы принесли письмо. – Кристиан достал из-под плаща конверт. – От синьора Паганини. – Его голос был удивительно бесстрастным.

Красный сургуч с витиеватой буквой «П».

– Портье что-то сказал? – спросила она неуверенно.

Дети переглянулись, но отрицательно покачали головами. Они знают больше, чем говорят.

– Он точно что-то сказал.

Снова переглядывание. Тогда Софи решительно вскрыла письмо. Вопреки ожиданиям, содержание было радостным – нет, больше: бесценным. Внутри всё ликовало, но реальность быстро вернула на землю. Эти слова ничего не значили в её положении. Бумага годилась разве что для растопки.

– Нехорошие новости? – осторожно спросила Катерина.

– Нет, напротив. – Она заставила себя улыбнуться. – Всё прекрасно. Это рекомендательное письмо.

– Какая честь! – воскликнул Кристиан.

– Что именно написано?

Софи прочистила горло, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

«Никколо Паганини свидетельствует, что господин фон Савицкий – исключительный мастер не только в изготовлении скрипок, но и в реставрации любых музыкальных инструментов. Осмотрев его работы, я могу засвидетельствовать, что он выдающийся мастер своего дела, и более того – доверил ему свою скрипку, которую не доверил бы никому другому.

Вена, 30 марта 1828 года».

– На втором листе он просит меня прийти в Траттнерхоф в воскресенье после Пасхи.

– Это же прекрасно! Почему вы плачете?

– Ну… – Катерина нахмурилась. – Хорошо, конечно, но правильно было бы упомянуть в письме имя матушки. Я бы тоже расстроилась.

Софи вытерла глаза, почти благодарная за это объяснение. Она не могла сказать детям правду. Деньги за ремонт Гварнери не покроют долгов перед Майенхёфером. Даже если потратить всё на жизнь – скоро не останется ничего. Раз крёстный их детей собирался опустошить мастерскую после Пасхи, правда всё равно скоро всплывёт. Достаточно одной бессонной ночи, полной тревог о будущем. В конце концов, близнецы ещё слишком малы для таких страхов – даже ей самой они казались неподъёмными.

Дети снова переглянулись.

– Что-то случилось? – спросила она. – Вы же знаете, что можете мне всё рассказать. Кстати, не страшно, что суп сварила не вы, а Анна.

Кристиан округлил глаза:

– Мы и не говорили, что варили его! Только что он у нас есть!

– Мы просто не успели всё рассказать, – добавила Катерина. – Не хотели врать!

– Тогда простите, – Софи смягчилась. – Но вас что-то тревожит.

Катерина глубоко вдохнула:

– Когда мы вошли в Траттнерхоф, портье советовал гостю посетить Башню безумцев – новый пациент, мол, мечется как дикий зверь, и это зрелище…

Она сглотнула, взглянув на брата.

– А когда мы назвали твоё имя, он спросил, видели ли мы уже своего отца. – Катерина резко замолчала, покачала головой. – Он просто зло пошутил, правда? Чтобы напугать нас?

– Но ведь наш отец в общей больнице Вены, как вы нам говорили? – Голос Кристиана дрожал, хотя по глазам было видно: он уже догадывался, что портье не шутил.

Софи сжала кулаки. Это была месть – не ей, а детям.

– Нет, – тихо призналась она. – Ваш отец в Башне безумцев.

– Но по ошибке! – Кристиан говорил это как непреложный факт. – Он же не сошёл с ума. У него проблемы с сердцем, вы сами говорили.

Как же она жалела теперь, что солгала тогда. Дети должны были узнать правду от неё.

– У вашего отца нет болезни сердца… – начала она.

– Вы нас обманывали? – в унисон воскликнули дети. На их лицах застыло потрясение, но во взгляде Катерины читалось нечто большее – будто она смотрела в разбитое зеркало, где тысячи трещин расходились от одного удара.

– Простите меня. Я хотела выбрать подходящий момент, объяснить всё осторожно… Сначала самой понять, как он там, но потом заболела.

– Зачем его посадили в Башню? – Кристиан всё не мог поверить. – Он правда сумасшедший?

– Врачи считают так, – осторожно ответила она, балансируя между правдой и тем, что могут вынести детские сердца. – Вы же видели, как много он пил в последнее время?

Кристиан мрачно кивнул. Катерина застыла как статуя.

– В прошлый раз он крушил спальню, требуя денег на водку. – Мальчик опустил глаза. – Это поэтому у нас вообще нет денег?

Прямой вопрос ударил как обухом. Софи сделала глубокий вдох и решилась на такую же прямоту.

– Отец проиграл всё в карты. Теперь у нас долги.

– Значит, у нас ничего нет? – голос Кристиана дрогнул.

– Почти ничего.

– И вы ничего не могли сделать? – В его тоне звучало отчаяние. Катерина по-прежнему молчала.

– Нет, – вырвалось у Софи. – Я пыталась, но становилось только хуже. В прошлую пятницу он требовал, чтобы я купила ему выпивку… Когда я задержалась, ища вас, он сам пошёл в трактир. Майенхёфер выгнал его после закрытия – тогда ваш отец начал кричать, что за ним гонится дьявол… – Она тяжело перевела дух. – Теперь вы знаете всё, что знаю я.

Катерина уставилась в пол, теребя подол платья. Кристиану, похоже, помогали слова.

– Правда ли, что там больные лежат голые, в цепях, на грязной соломе?

– Люди многое придумывают, – уклонилась она от ответа. – Я пойду в Башню, поговорю с врачами… Сделаю всё, чтобы его выпустили.

Кристиан слегка расслабился. Но Катерина вдруг вырвалась из оцепенения.

– Не надо обещаний! – крикнула она, отпрянув. – И не трогайте меня! Не хочу мать, которая лжёт! Хочу отца назад!

Разрыдавшись, она бросилась наверх. Софи сделала шаг вперёд, но Кристиан остановил её жестом – «я сам».

И она осталась одна в опустевшей мастерской, в тишине которой эхом звучали жестокие детские слова.