Этого человека она не знала. Он тоже приехал на извозчике и, подобно Майенхёферу, был во фраке и цилиндре. С вежливым поклоном он спросил:

– Фрау фон Савицкая?

– Да? – неуверенно ответила она, не решаясь указать на то, что он не представился.

– Господин Паганини послал меня…

Её бросило в жар, но тут же окатило холодом. Либо Паганини прислал за ней экипаж, либо – что куда вероятнее – желал через кучера сообщить об отмене концерта и забрать скрипку независимо от её состояния. Она боялась представить себе его ярость – из-за её опоздания сорвался концерт с двумя тысячами проданных билетов. Узнав, что она проспала, хотя скрипка была готова, он придёт в неистовство. Даже безупречный ремонт не спасёт её от отказа в оплате – и по праву. Ещё хорошо, если он не потребует компенсации.

– Фрау фон Савицкая? – кучер повторил вопрос.

– Да, это я, – ответила она, опустив голову в ожидании удара.

– Мне велено доставить вас – и, разумеется, скрипку.

Он окинул взглядом её дорожный наряд и футляр в руках.

– Как хорошо, что вы уже готовы. Тогда поедем немедля. До концерта осталось всего четверть часа.

– Но… – вырвалось у неё.

– Что-то не так? – спросил кучер.

– Я… нет, конечно нет!

– Тогда следуйте за мной.

Дрожащими руками Софи заперла дверь и поспешила к экипажу, где кучер уже держал дверцу. Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Переведя взгляд с подножки внутрь кареты, женщина замерла на месте.

Там, непринуждённо улыбаясь, сидел сам Паганини.

– Садитесь.

– Но… – Она снова запнулась. Она ожидала чего угодно, но не встречи с виртуозом за несколько минут до концерта.

Виртуоз откинулся на спинку сиденья, слегка развернувшись и закинув ногу на ногу, чтобы освободить место. Его непринуждённость сбивала с толку.

Неловко опустившись на сиденье против хода движения, она уставилась на него. Внешний вид маэстро никак не соответствовал скорому выступлению: всклокоченные кудри, давно не стриженные бакенбарды, изношенный фрак с потрёпанными коленями и ручейками складок в количестве, большем, чем на её платье.

Разве так выходят на сцену перед двумя тысячами зрителей? Едва подумав это, она покраснела. Может, концерт уже отменили? Или он сохраняет маску спокойствия, чтобы потом разразиться гневом? Куда он её везёт?

– Il mio Cannonino[21], – произнёс Паганини с нежностью, и только тут она осознала, что ещё не передала ему скрипку.

Маэстро положил футляр на колени, открыл, бегло заглянул внутрь и закрыл снова, одарив её довольной улыбкой.

– Отлично! Великолепная работа.

– Но… – Большего она не смогла выдавить. Разве можно оценить качество одним взглядом? Да и за кулисами у него не будет времени проверить инструмент. Значит, концерт всё же отменён?

– Что «но»? – Он поднял бровь, чья неукротимая форма напоминала дикий музыкальный пассаж между тактами.

– Концерт не состоится, верно? – осторожно спросила она так тихо, что слова должны были потонуть в стуке копыт.

– Si, claro![22] – возмутился он, будто вопрос был немыслим. – Состоится!

– Но вам же нужно попробовать скрипку?

– Никогда! – воскликнул он, скорее даже возмутился, сдвинув брови. – Я играю на скрипке только на сцене! Только во время выступлений. Я не репетирую с оркестром – только слушаю. В партитуре мои вступления отмечены чертой, нотами не расписаны.

– Почему? – наконец решилась она спросить.

– Очень просто: ноты не могут отразить мою игру. Когда я выхожу на сцену, музыка рождается во мне и перетекает в скрипку.

Софи нахмурилась.

– Сольные партии я ещё могу понять, но как это сочетается с оркестром?

Уголки его губ дёрнулись.

– Многие спрашивают. Всегда сочетается. Я знаю, что играет оркестр – этого достаточно. Им не нужно знать, что сыграю я – они услышат во время концерта, что придёт мне в голову в тот момент.

Софи покачала головой. Так мог говорить только гений. Или безумец. Возможно, он был и тем и другим.

– Но после такого ремонта вы обязаны проверить скрипку, – настаивала она. – Вы же знаете, что случилось с душкой…

– Знаю! Но знаю и то, что скрипка отремонтирована безупречно.

– Это могло обернуться провалом, – прошептала она. – Не понимаю, откуда такая слепая вера. Меня она даже немного тревожит.

Паганини рассмеялся.

– Вы говорите, как моя жена. Она не смыкала глаз всю ночь и сегодня утром требовала немедленно послать гонца в мастерскую, чтобы узнать, готова ли моя «Пушка» или концерт придётся отменить. Я спокойно объяснил, что как всегда прибуду в зал за десять минут до начала, карета уже заказана, и по дороге заберу свою скрипку из мастерской. Она устроила сцену, а я не выношу ссор, особенно перед концертом, и когда она не унималась, я сказал, что обойдусь без её выступления, пусть остаётся с нашим сыном, а няню можно отменить.

– Но не было бы ничего страшного, если бы пришёл гонец… – Софи снова встала на сторону его жены, а затем решилась на правду. – Совсем наоборот… – Она опустила глаза. – Я работала всю ночь, а потом проспала. Если бы не стук в дверь незадолго до вашего приезда…

– Тогда бы я вас разбудил.

– Но откуда вы знали, что скрипка будет готова?

– Потому что я доверял вам.

Он посмотрел Софи прямо в глаза, как делал уже несколько раз, но на этот раз это вызвало у неё мурашки, которые разбежались по всему телу, не поддаваясь контролю. Эти чувства пугали, она пыталась взять себя в руки, но знала, что это ни к чему не приведёт. Женщина знала это чудесно тёплое чувство и давно его не испытывала. Внезапно нахлынули тоска и желание, она наслаждалась этими ощущениями, упивалась ими – слишком долго, подумала она внезапно, хотя прошло всего несколько мгновений. Она испугалась себя, этой слабости, и сглотнула. Такое трепетное чувство не подобало замужней женщине по отношению к другому мужчине. Точка.

– Это могло обернуться провалом, – сказала она. – Я действительно не понимаю, откуда у вас такая слепая вера.

– Она не была слепой. – Он изогнул губы в немного насмешливой, но мягкой улыбке, такой же запоминающейся, как его причудливые брови. – Я осмотрел множество мастерских по пути в Вену, но уходил, хоть «Пушка» требовала ремонта. Даже от мастеров с безупречной репутацией. Я неохотно расстаюсь со скрипкой – своей душой. Мне нужно абсолютное доверие.

– Что же вселило в вас это доверие?

– Вы.

Простота ответа перехватила дыхание.

– Кто этот… – он подобрал слово, – …человек из «Мачакерхофа»? Не думаю, что он играет. Я видел, как он садился в карету. Меценат?

Софи покачала головой. Она была благодарна за смену темы, но что ответить?

– Нет, господин Майенхёфер – ни клиент, ни меценат, – отрезала она сухо. Более она не желала распространяться на сей счёт.

Боль сжала её сердце. Она только перестала думать о визите Майенхёфера, да и о супруге своём – пусть даже на мгновение – забыла: о том, как он, скованный, дрожит в каменном углу тюремной камеры, одетый лишь в исподнее, ибо холод почитается врачевателями.

О Башне безумцев ходило столько слухов, и едва ли хоть один был порождён воображением, ибо больных за малую мзду показывали любопытствующим – многие предпочитали этот ужас увеселениям Пратера. Чем выше хотел подняться жадный до страданий посетитель, тем больше требовалось заплатить – на верхних этажах его ожидал показ самых страшных недугов.

– Он принёс вам дурную весть, – заметил Паганини.

– Откуда вам знать?

Паганини наморщил лоб, давая понять, что вопрос излишен.

– Я вижу это в ваших глазах.

Софи вновь опустила взор. Не должен маэстро знать всё о ней, она не могла подпустить его слишком близко и ни за что не желала, чтобы он снова заглянул в её душу. Глубоко вздохнув, она произнесла:

– Господин Майенхёфер сообщил мне, что супруг мой… ему нехорошо. Вчера его доставили в больницу. Сердце. Но всё наладится.

Она выдавила улыбку, чтобы Паганини не распознал её лжи.

– О, соболезную! Передайте ему мои наилучшие пожелания скорейшего выздоровления.

– Непременно, – пробормотала она.

– Но если так, то семейное торжество, видимо, не состоится? До сей поры я лишь надеялся на приятное общество в дороге, но теперь осмелюсь пригласить вас на мой концерт? Я распоряжусь, чтобы служитель отвёл вам наилучшее место!

Теперь Софи улыбнулась по-настоящему.

– У меня уже есть место в первом ряду, и мои дети, надеюсь, уже ждут меня там.

– Che cosa? – воскликнул Паганини. – Так это и вправду были ваши дети! Я уже подозревал – они удивительно на вас похожи. Тонкие черты лица, густые ресницы, разрез глаз… разве что тёмные, почти чёрные волосы, должно быть, от отца. У ваших детей несомненный талант! У какого маэстро они обучаются?

Софи покачала головой. Как бы ей ни хотелось дать им учителя, средств не хватало. Цены были доступны лишь знатным особам, особенно если платить за двоих.

– Я сама даю им уроки с тех пор, как они заинтересовались скрипкой, – с трёх лет.

– Fantastico! А у кого учились вы?

– У моего отца, царствие ему небесное. Он был музыкантом королевского придворного оркестра.

– Я тоже учился у отца! С самых малых лет, а когда пошёл в школу, уже играл лучше него, – виртуоз рассмеялся. – Потом он отправил меня к лучшему скрипичному учителю в Генуе, но я не ходил – скучно было. До сих пор терпеть не могу упражнения. Вечное принуждение – ужасно! Я предпочитал садиться на скалу у моря и играть для себя, а отец всё равно платил за пропущенные уроки. К счастью, долго это не продлилось.

Услышав это, Софи рассмеялась от души. Как же хорошо было хотя бы на миг забыть о тяготах. Паганини взглянул в окно.

– Кажется, мы уже почти приехали.

Софи машинально проследила за его взглядом – и едва не вскрикнула от ужаса. Они как раз проезжали площадь Йозефа, где находился вход в Редутензал, и вся площадь чернела от толпы.

– Что происходит?! – вскричала она. – Почему их ещё не впустили?

Она молилась, чтобы её дети не затерялись в этой толпе, а нашли место у края или чтобы кто-то из взрослых пропустил их вперёд. Паганини смущённо наморщился.

– Боюсь, это те, кому не досталось билетов, но кто всё ещё надеется попасть внутрь. Сегодня утром мне сказали, что будут раздавать места для стояния. За порядком должны следить караульные.

– Боже правый! – воскликнула Софи. – И вы после этого заставили кучера сделать крюк к мастерской? У вас поистине железные нервы!

– Они, во всяком случае, в лучшем состоянии, чем мой фрак.

С лукавой усмешкой он вновь глянул в окно.

– Сейчас мы объедем придворные конюшни и подъедем к чёрному входу, где я провожу вас к вашему месту. Но прежде чем нас прервут, я хочу пригласить вас – и ваших детей, разумеется, – на приём после концерта в Малый Редутензал.

Она подняла руку, как будто защищаясь от чрезмерной доброты.

– Это чрезвычайно любезно, но слишком большая честь.

Для этого порывистого движения она использовала левую руку и ударилась о стенку кареты. Со сдавленным стоном она отдёрнула руку.

– О, что с вашей рукой? Да она перевязана!

– Пустяки, всего лишь лёгкий вывих, – отмахнулась она, сдерживая боль, которая медленно отступала, оставляя после себя лишь глухую пульсацию в запястье.

– Приём – дело неформальное. Вы встретите интересных людей… Разумеется, помимо императорской семьи там будет мой добрый друг князь Меттерних. Уже имели ли вы честь познакомиться с венским композитором Антоном Диабелли?

– Увы, не было случая.

– Тогда это прекрасная возможность! И что ещё важнее – Йозеф Бём также приглашён. Знакомство с ним может весьма благоприятно сказаться на будущем ваших детей.

– С господином Бёмом я уже беседовала. Увы, в его консерватории не осталось ни единого места, да и список ожидания внушителен. Неудивительно – все жаждут попасть в его первую публичную скрипичную школу и обучаться бесплатно.

– Но ваши дети – отнюдь не «все»! В них несомненный талант. И если уж я это говорю, Бём непременно пригласит их на прослушивание – и будь я проклят, если он их не примет! Я переговорю с ним на приёме и дам им наивысшую мою рекомендацию.

Как могла она противиться столь сердечному участию? Хотя в её нынешнем наряде появляться на официальном приёме было немыслимо – даже для концерта он едва подходил, только если в зале царил полумрак. В уборной она, конечно, могла поправить причёску, но разгладить платье уже не успевала.

– Я совершенно не готова к приёму – взгляните только на моё платье!

Паганини расхохотался так, что его затрясло.

– Что за вздор! Вы выглядите прелестно. Совершенно очаровательно! И если кто-то станет разглядывать складки на вашем платье вместо того, чтобы любоваться моей персоной, я буду крайне оскорблён.

Теперь засмеялась и она, но поблагодарить его не успела – они прибыли. Выйдя из экипажа, они вошли в Хофбург через боковой вход. Внутри служители порядка с великим трудом сдерживали и направляли толпу. Стоял невообразимый шум, совершенно неуместный среди этой изысканно одетой публики. Обладатели сидячих мест размахивали билетами, громко призывая пропустить их. Проходы были переполнены; даже на ступенях сидели слушатели, успевшие получить дополнительные билеты, – они не могли видеть виртуоза, но хотя бы слышали его.

Паганини подозвал одного из служителей и, простившись с Софи, удалился.