Большой Редутензал почти полностью погрузился во тьму. На сцене мерцали свечи, оставшись единственным источником света – и волшебства. Смутные очертания подсказывали, что все ряды заполнены, но в этом величественном зале с высоким, украшенным золотой лепниной потолком она никак не ожидала встретить столь удушливую жару. Воздух был густым и влажным, словно в прачечной. На мгновение Софи почувствовала, что задыхается, и готова была в панике ретироваться.

За сценой висели длинные чёрные драпировки, а в центре – огромное зеркало в золочёной раме. Четверо служителей в чёрных ливреях торжественно зажигали двести свечей в канделябрах, расставленных кругом, – словно огненное кольцо.

Тут она заметила близнецов – в середине первого ряда! Катерина и Кристиан нетерпеливо махали ей, указывая на свободное место. Поблагодарив провожатого (без него она никогда не пробралась бы сквозь толпу), Софи приблизилась и с удивлением отметила, как хороша её дочь в тёмно-синем платье с высокой прической – точно юная придворная дама. Да и Кристиан в парадном костюме казался неожиданно взрослым в этом полумраке.

Только теперь она разглядела своего шурина Петера с супругой Флорентиной, сидевших через место от детей.

«И именно рядом с ней мне предстоит сидеть… Прекрасно», – мысленно вздохнула Софи. Флорентину с первого взгляда было не узнать: вопреки моде, на ней вместо пышной шляпы красовался крошечный цилиндр, а обычно гладкие волосы ниспадали на плечи мелкими локонами.

– Прелестно, не правда ли? – вместо приветствия щебетала Флорентина, разворачивая веер с миниатюрными скрипками. – Для причёски à la Paganini я наняла завивальщицу и просидела перед зеркалом всё утро. В отличие от тебя – ты выглядишь будто только что с постели. Негоже так являться на концерт!

– Добрый вечер, Флорентина, – сухо ответила Софи, кусая губы, чтобы не сорваться на грубость. – Здравствуй, Петер.

Поспешно усаживаясь, она обернулась к детям:

– Как я рада, что вы благополучно миновали толпу.

– Тётя Флорентина и дядя Петер помогли нам, иначе не справились бы, – ответила Катерина.

Пришлось благодарить.

– Не стоит, – язвительно парировала невестка. – Мы наткнулись на ваших чад, брошенных среди толпы. Крёстным сам бог велел позаботиться. Судя по слухам, господин Паганини был щедр на билеты. Видно, дети впечатлили его игрой.

– Так и есть, – с гордостью подчеркнула Софи. – Вы ведь и представить такого не могли?

– Я не ожидала, что ты отправишь детей одних. Где ты пропадала? Или для Пауля у виртуоза не нашлось билета?

– Нет, это были его последние три приглашения.

«Слава богу», – мысленно добавила Софи.

– А мой любезный братец не удосужился купить дополнительный билет? – встрял Петер. – Что ни говори о Паганини, но, как скрипичный мастер, он обязан был явиться, тем более что все, кто на первом ряду, после концерта приглашены на приём. Нужно завязывать знакомства! Неужто Пауль этого не понимает? Честно говоря, его исчезновение начинает тревожить.

Софи сглотнула. Она хотела бы открыть правду Петеру – речь ведь о его брате! – но не здесь, не сейчас, не при детях и посторонних. Скоро все узнают, что знаменитый мастер Пауль Савицкий оказался в Башне безумцев… Но как подготовить детей?

Привычная ложь сорвалась с губ:

– Пауль завален заказами – я уже говорила Флорентине.

– О, как отрадно слышать! – Петер скривился в натянутой улыбке. Софи отвернулась, не в силах продолжать разговор. Её бросало то в жар, то в холод, по телу пробегали мурашки – то ли от волнения, то ли от духоты.

Среди публики она узнала своих клиентов-скрипачей: в третьем ряду блистательного, но своенравного Игнаца Шуппанцига, рядом его ученика Йозефа Майзедера, чуть дальше самого Йозефа Бёма с коллегой Георгом Хельмесбергером.

– Он выходит! – Катерина прошептала сквозь гул зала.

Софи замерла, глядя на чёрную фигуру во фраке, неловко кланяющуюся на сцене. Невероятно – всего час назад она сидела рядом с этим человеком!

В зале поднялся новый шквал волнения. Дамы на балконе свешивались через перила, мужчины вставали на сиденья: одни жаждали увидеть величайшего скрипача мира, другие – самого дьявола. Газеты так живописали Паганини, что некоторые и впрямь ждали явления Сатаны.

Петер наклонился к жене, и Софи невольно услышала его шёпот:

– Да он прямо из преисподней явился! Этот Паганини – словно бесовская марионетка, словно демон, подвешенный на нитях… А смычок-то, поди, сам дьявол в руках держит!

Мерцающий свет свечей скользил по бледному лицу скрипача, придавая ему призрачные черты. Его непроницаемые чёрные глаза, подобные тёмным самоцветам, пробежали по залу. Неужели он смотрел именно на неё? Паганини казался теперь совершенно иным – недосягаемым, будто принадлежащим иному миру. Чёрные кудри обрамляли лицо, почти сливавшееся с тёмным фоном сцены. Длинные фалды фрака подчёркивали его неестественно вытянутый силуэт, когда он медленно шёл по помосту.

– Словно жердь проглотил, – фыркнула Флорентина за веером.

– Тс-с! – резко оборвала её Софи.

Эти детские насмешки были невыносимы – особенно в такой священный момент. Её дети вели себя куда благопристойнее. Близнецы, заворожённые, не сводили глаз со сцены. Паганини принял странную позу: правую ногу выдвинул вперёд, скрипку прижал так, что локоть почти упирался в живот. Левое плечо неестественно приподнялось, отчего смычковая рука казалась длиннее.

Флорентина шелестела программкой:

– «Пляски ведьм» играть собрался. Ну конечно.

– Живой ли это человек на пороге смерти – или мертвец, восставший из гроба? – размышлял вслух Петер. – Вампир со скрипкой, жаждущий не крови, но золота нашего…

– Хороший вопрос! – хихикнула Флорентина. – Хотя даже приличный фрак себе позволить не может – весь потёртый, да ещё и ужасного покроя. Жилет коротковат, брюки болтаются… И эти деревянные движения – просто жуть!

– Жуть? Смех! – фыркнул Петер. – Эта напускная подобострастность – словно дурачка для потехи толпы выставили!

– Довольно! – прошипела Софи.

Петер резко наклонился через жену:

– Ты мне рот затыкаешь? Ты-то, Софи, не смей указывать! Мой бедный брат… Да ты его в пропасть втянешь!

Она открыла было рот для возражения, но дочь дотронулась до её руки, указывая на сцену. Паганини держал скрипку непостижимым образом – гриф так низко, что локоть почти касался живота. Первый же взмах смычка рассыпался огненными искрами по залу. Скрипка запела триумфальным гимном, заставив замолкнуть даже недоброжелателей.

– Такого я ещё не слышал! – воскликнул Петер.

Виртуоз обрушил на публику стремительную пьесу, предназначенную для целого оркестра, но звучавшую полновесно даже в его одиноком исполнении.

– И всё это без нот… – пробормотал шурин.

Флорентина ахала над лирическим адажио, теребя меховой манжет:

– Невыразимо трогательно!

«Невыразимо», – мысленно согласилась Софи. Всё в нём было загадочно и тревожно. Тот ли это человек, с которым она только что беседовала в карете? Теперь он казался пугающим: костлявые руки с выступающими жилами, неестественно длинные пальцы, мертвенная бледность – будто готовился лечь в могилу или только что из неё восстал.

Правая рука маэстро водила смычком с невиданной пластичностью – казалось, к концу палки привязан платок, развевающийся на ветру. Зал замер, боясь перевести дыхание: гости словно опасались, что музыканту не хватит воздуха и он задохнётся, не доиграв.

Он слился со скрипкой воедино – она жила через него, он дышал через неё. Каждое движение мышц, каждое душевное волнение претворялось в звук. Зрители поднимались с мест, поражённые феноменом: его тело колыхалось, как море под порывом ветра, внезапный взмах смычка превращал гладь в бурлящий океан.

– Божественно! – вздохнула дама сзади.

– Что за человек! Что за скрипка! – восторгалась её соседка. – Какие муки в этой четвёртой струне! И этот взгляд… наконец, сама душа его!

«Его душа…» – мысленно повторила Софи, вспоминая то ощущение связанности с виртуозом, которое объяло её час назад. Но вот её мысли обратились к историям о договоре с дьяволом. Может, неслучайно его скрипка издаёт такие звуки – не четвёртая ли струна свита из жил задушенной им женщины?

Ей чудился целый оркестр, но на сцене был лишь Паганини – его рука, его смычок. Невероятные пассажи сменялись звериными рыками, трелями – и вдруг нежной мелодией, которую он, словно невзначай, сопровождал пиццикато левой рукой, будто арфа аккомпанировала ему. Затем скрипач резко перешёл к скрежещущим звукам – будто стыдился проявленной нежности. Каждая нота была словом в исповеди, полной страсти – то робкой и нежной, то властной и требовательной. И завершилось всё мощным аккордом, пронзившим каждое сердце в зале.

Софи поймала себя на том, что ищет у него под фраком… копыта. И тут же внутренне усмехнулась. Она ожидала многого от этого концерта – но не этого головокружительного мастерства, бросавшего вызов самой природе. Его дерзкие секунды, головокружительные пассажи в уникальной, будто лишённой правил манере затмевали всех виртуозов прошлого. В следующей пьесе он перешёл от лирического адажио к водопаду каденций[23], завершив экстатическим финалом. Он играл в трансе, возведя глаза к потолку, губы его шептали молитву.

– Лишь дьявол может так владеть инструментом, – перекрестилась Флорентина.

– Да он заклинания какие-то бормочет! – напряжённо прошептал Петер, впиваясь пальцами в подлокотники, будто готов был вскочить и бежать.

Напряжение в зале стало осязаемым – где-то справа раздался вскрик: дама лишилась чувств, и двое мужчин поспешили вынести её из зала. Но Паганини уже вернул внимание публики виртуозным пиццикато. Он защипывал басовую струну, одновременно ведя мелодию наверх. Какое мастерство! И вновь зрители ошибались, думая, что гений показал всё, на что способен.

Четырёхголосными аккордами он взмывал ввысь с такой скоростью, что, казалось, все скрипачи в зале вот-вот лишатся рассудка от восхищения. Он выдерживал одну ноту на протяжении трёх тактов, параллельно исполняя пассажи и пиццикато на других струнах. Нежнейшие, певучие звуки он извлекал так близко к подставке, что пальцам едва хватало места между нею и смычком, а затем заставлял скрипку петь с вибрато, поразительно напоминавшим человеческий голос. Но это было лишь прелюдией к главному – музыкальному диалогу влюблённых, как значилось в программе.

– О боже, у него порвалась струна! – воскликнул Кристиан.

Софи замерла. Этого просто не могло быть.

Но что же делал Паганини? Нет, струна не порвалась – он ослаблял её намеренно. С невозмутимым видом он крутил колок, и Софи затаила дыхание, когда он ослабил ещё одну. Что он задумал? Теперь оставались лишь толстая струна соль и тонкая ми.

Когда он начал играть, Софи различила в басовых тонах мужской голос, а в высоких регистрах – женский. Как это было возможно? Это были уже не просто звуки – из скрипки говорили двое, шепчущиеся между собой люди.

С первых же взмахов смычка декорации перед её глазами преобразились. Вместо сцены – комната с кроватью под балдахином, постель смята, одежда разбросана по полу, в углу стол с бутылкой мадеры и недопитыми бокалами. На языке вдруг появился вкус терпкого шоколада, сухофруктов и мёда, хотя она никогда не пробовала этого вина. На умывальнике рядом с фарфоровой чашей лежали белый жилет с серебряной вышивкой и тёмно-синий бархатный фрак с пуговицами, обтянутыми золотой парчой. Вдруг в комнату вошла Антония Бьянки.

Испуганно Софи вернулась в реальность, уставившись на сцену, где Паганини в порыве страстной ярости вырывал у скрипки звуки страха, рыдания, рёв – будто бичом наказывал струны за муки неразделённой любви, затем вновь переходил к нежным, словно жемчужные слёзы, па-де-де примирившихся любовников. Тревога охватила Софи. Что за странный сон наяву только что посетил её? Всё казалось таким реальным, таким знакомым, хотя она точно знала – никогда не бывала в той комнате. Паганини унёс её туда своей игрой, перенёс мысли в незнакомое место. Казалось, будто она подслушала ссору Паганини с женой.

По его резкому движению вступил оркестр, заполняя зал радостными аккордами. Улыбаясь, Паганини опустил скрипку, будто прислушиваясь к шуму играющих детей, прекрасно зная, что все взгляды прикованы к нему, что каждый ждёт, когда же он вновь поднимет инструмент к подбородку. И публика не была разочарована.

После нескончаемых оваций Паганини вновь взялся за скрипку. В зале пробежал возбуждённый шёпот. Будто отвечая на него, он ослабил ещё одну струну и начал играть на единственной оставшейся – басовой соль, той самой четвёртой струне, возможно, сделанной из кишок убитой им женщины.

Если кто-то ещё сомневался, что Паганини показал всё своё мастерство, финальные вариации на тему «Nel cor più non mi sento»[24] развеяли эти иллюзии.

Оркестр умолк, когда музыкант начал соло – нет, он играл! Весь оркестр в одном Паганини. На одной струне он извлекал четырёхголосные фразы, флажолетами[25] создавая иллюзию игры на всех четырёх струнах.

Это было неописуемо.

Софи закрыла глаза. Звучало так, будто виртуоз играл на полной скрипке с оркестровым сопровождением. Невероятно! Он буквально разжёг огонь на сцене перед и без того разгорячённой публикой, методично доводя зал до кипения. Он держал аудиторию в руках, воздействуя на заворожённых слушателей, будто дирижируя оркестром. Сначала ропот, затем восторженные возгласы из разных уголков зала – будто Паганини дал вступление невидимой дирижёрской палочкой.

Великий Шпор, элегантный Лафон или страстный Липиньский ещё могли бы сравниться с ним в виртуозных пассажах, подумала Софи, но перед этим мастерством им оставалось только склонить головы. Двойные ноты были для него детской забавой – отдыхом между подвигами. Венским скрипачам лучше вовсе не давать концертов, пока Паганини в городе. Да и после – смогут ли они собирать залы своими Тартини, Виотти или Крейцером, когда публика вкусила это?

Паганини не играл чужих сочинений – только свои, рождённые его существом, не требующие нот. Его гармонии – котёл, где кипели двойные трели, тремоло[26], хроматические пассажи. В этих пьесах была вся его страсть, нежность и безумие – вот что делало его гением, а не одна лишь техника.

Он покорял публику смехом и болью, трогал сердца, потрясал их. Музыка была его языком. Когда резкие звуки заставляли Софи вздрагивать, он уже ловил её нежными мелодиями, обвивал душу золотой нитью, чтобы вести за собой. Триумфальные пассажи сменялись рыданиями скрипки – зал ликовал, многие плакали. В следующих вариациях ропот перешёл в бурю. Все узнали мелодию австрийского гимна. Никто не мог усидеть на месте. Когда Паганини опустил инструмент, грянул гром оваций.

Скрипач замер в полной опустошённости, взгляд устремлён в никуда. Непостижимо, сколько он выжал из инструмента – и из себя, из этого исхудавшего тела, из своей души. Слуга накинул ему на плечи меховую мантию, словно коронационную порфиру, и повёл обессиленного виртуоза со сцены.