Как во сне, Софи покинула Траттнерхоф и села в карету. Устроив скрипичный футляр на коленях, она пыталась осознать, что сокровище снова в её руках. Но мир ещё далеко не пришёл в порядок.

Где же были дети? Где её непутёвый супруг?

Сердце сжалось от новой волны страха. В отчаянии она впилась взглядом в заснеженные улицы, мелькавшие за окном. А что, если дети уже дома? Если цинично рассудить – Пауль раздобыл-таки свой проклятый шнапс и теперь спит беспробудным сном, а близнецы мирно ждут её в детской…

Минуточку… А ведь у фонтана были же её дети!

– Стойте! – закричала она. – Немедленно остановитесь!

Кучер мгновенно осадил лошадей. Едва карета замерла, Софи, зажав футляр под мышкой, другой рукой распахнула дверцу. Резкая боль пронзила запястье, но было не до неё – там, у фонтана, действительно стояли близнецы со скрипками.

– Кристиан! Катерина! Я здесь!

Дети опустили инструменты, озираясь.

– Здесь, у кареты! Идите сюда!

Близнецы помахали матери, поспешно убрали скрипки и подбежали.

– Матушка, что вы делаете в карете? – удивлённо спросил Кристиан, его тёмные глаза расширились при виде футляра. – Это же… скрипка маэстро Паганини?

– Долгая история, мои дорогие. Боже, как я за вас переживала! – Голос её дрожал. – Почему вы здесь, а не в Пратере? Зачем вытащили скрипки на этот пронизывающий холод?

Катерина переглянулась с братом, её пальцы нервно теребили шарф.

– Мы слышали… – начал Кристиан, опустив глаза, – как отец швырнул свою шкатулку. Он кричал, что она пуста…

– И у нас не поднялась рука потратить ваши деньги на гулянья, – тихо добавила Катерина. – Мы решили… подзаработать сами.

Софи ахнула:

– Вы что, целый день простояли здесь, на морозе?

– С перерывами, – признался Кристиан, пряча покрасневшие пальцы в рукава. – Мы бегали греться в соседнюю кофейню. А в Пратер и не ходили вовсе.

Сердце матери болезненно сжалось. Она обвела взглядом их продрогшие фигурки, синие от холода губы.

– Я искала вас там! Так переживала! Когда проходила мимо раньше, вас как раз не было.

– Но маэстро Паганини нас заметил! – вдруг воскликнула Катерина, её глаза загорелись. – Он подарил нам три билета на завтрашний концерт!

– В первый ряд! – не удержался Кристиан.

– И дал десять гульденов, – прошептала Катерина, словно боясь спугнуть своё счастье.

Софи замерла, переваривая эту новость.

– Билеты… Десять гульденов… – Она медленно покачала головой. – Он действительно сказал, что у вас талант?

– Да! – близнецы ответили хором, их лица сияли.

– Дети мои дорогие… – Голос её сорвался. – Я так вами горжусь. А знает ли маэстро, кто вы?

– Нет, он не спрашивал наших имён, – ответил Кристиан. – Супруга торопила его, они скоро ушли.

– А мы можем пойти с вами на концерт, матушка? – спросила Катерина с надеждой.

Софи улыбнулась и, не раздумывая, ответила:

– Конечно. Господин Паганини наверняка заметит три пустых места в первом ряду. Вам нужно будет сразу после школы… О господи, вы ведь не успеете. Концерт начинается в полдень.

– Завтра занятия до половины одиннадцатого! – обрадовалась Катерина. – Сам директор объявил – все педагоги идут слушать дьявольского скрипача, чтобы составить собственное мнение.

– Какая мудрость… – пробормотала Софи. – Но вам всё равно придётся спешить – переодеться, добраться до зала…

– Мы уговорим директора отпустить нас раньше! – воскликнула Катерина. – Скажем, что маэстро лично…

– Только без этой девичьей горячности! – строго остановила её мать. – Просить надо с уважением.

– Тогда… – задумался Кристиан, – можно переодеться в школе и пойти вместе с учителями.

Катерина вдруг хихикнула:

– Ага! Ты только потому так говоришь, что у Клары, дочки директора, тоже будет билет!

– При чём здесь Клара?! – Щёки Кристиана вспыхнули малиновым румянцем.

– Влю-ю-юбился! – запела Катерина.

Кристиан уставился в окно, но выражение его лица говорило не об обиде, а о внезапном ужасе.

– Что наш господин отец там делает? – вырвалось у него.

Софи резко обернулась. В переулке, шатаясь, Пауль толкал тяжёлую дверь трактира. Его фигура, окутанная клубами пара, казалась призрачной в зимних сумерках.

– Он пьян? – спросила Катерина без тени удивления.

Софи лишь вздохнула. Дети давно перестали делать вид, что не замечают отцовского порока.

– Возможно, – уклончиво ответила Софи.

– Тем лучше, что он пошёл туда, – с недетской рассудительностью заметила Катерина. – Мы можем спокойно ехать домой.

– Верно, – поддержал её брат.

Ей было больно слышать, как дети говорят об отце, но они были правы.

– К «Демелю»[19]! – решительно крикнула она кучеру, и карета тронулась под щелчок кнута.

– К «Демелю»? – хором переспросили дети, прекрасно зная, что речь о знаменитой императорской кондитерской у Хофбурга, куда вот уже сорок лет венцы прилипают носами к витринам. По блеску в их глазах Софи поняла – они уже видят ряды пирожных и шоколадных конфет.

– А что мы там будем делать? – спросил Кристиан.

– Выберете себе награду за труд – у нас есть время. А дома я сделаю большой шоколадный пудинг. Вы это заслужили.

– Но вам же нужно работать, матушка!

– Успеется, – повторила она, бесконечно благодарная, что дети с ней, здоровые и невредимые. – Ай!

– Что случилось? – испугался Кристиан.

– Пустяки. Поскользнулась, немного подвернула запястье.

– Мы сами приготовим шоколадный пудинг, – решительно заявила Катерина. – А потом поможем вам чинить скрипку, как только сможем.

Софи улыбнулась, покачав головой.

– Это очень мило с вашей стороны, мои дорогие, но боюсь, в этом вы мне мало чем поможете. Зато могли бы сварить мне картофельный суп – я ведь сегодня ещё ничего не ела.

– Сделаем! – хором воскликнули дети.

– А на десерт получите большую порцию нашего пудинга! – добавила Катерина.

– Ешьте его сами, вы же знаете, я равнодушна к шоколаду.

Эта маленькая ложь сопровождала их с тех пор, как дети впервые распробовали дорогое лакомство. С тех пор Софи всегда уступала им свою долю.

– Могли бы ещё развести для меня сушёный овощной бульон из кладовой…

– Вы заболели? – встревожился Кристиан, зная, что мать обычно избегала пустых бульонов. Но она и вправду чувствовала лёгкое недомогание, будто надвигалась простуда.

– Нет-нет, просто чтобы согреться и подкрепиться, я долго бегала по холоду, да и ночь в мастерской впереди…

Дети сладко спали в своих кроватях, а Пауль так и не вернулся домой. Уже не впервой он пропадал до утра за пределами питейных заведений. Грешно ли, что она больше не задумывалась о его местонахождении и не тревожилась за него? Напротив, каждая лишняя минута его отсутствия была ей только в радость – особенно этой ночью.

Особое счастье доставили ей несколько оставшихся капель морфия, найденного ею в ночном столике Пауля. Теперь боль в запястье, туго перевязанном, почти не ощущалась. Хотя работа давалась труднее обычного, движения были медленными и неуклюжими, а мерцающий свет свечи утомлял глаза, она уже вырезала и подогнала душку, идеально повторяющую изгиб дек скрипки. На это ушло три часа – ювелирная работа, ведь душка не приклеивалась, а удерживалась лишь натяжением струн.

Именно в этом заключалась проблема для музыканта: при настройке струны натягивались, и эта хрупкая деталь могла сместиться к грифу, пока не накренится и не упадёт – иногда ломаясь, как случилось у маэстро. Чтобы предотвратить это, Софи провела карандашом по канавкам душки – графит уменьшал трение струн.

Душку из ели она установила через эфы с помощью специального загнутого инструмента, поместив её под самой высокой струной между верхней и нижней деками. Как хирург, проводящий операцию – но куда более ответственную, ведь душка была сердцем скрипки, её душой. Недаром итальянцы называли этот маленький деревянный цилиндр, зажатый между деками, «аnima» – душа.

С неустанным вниманием, миллиметр за миллиметром, она подбиралась к идеальному звучанию. Каждая нота должна была быть не слишком жёсткой и не слишком мягкой, басовые струны – не чрезмерно и не недостаточно глубокими, а обертоны высоких струн – абсолютно чистыми.

В поисках совершенства ей приходилось делать перерывы – не от усталости, а потому что слух утомлялся уже через полчаса. Тогда она переставала различать тончайшие нюансы, и все корректировки сливались в единую кашу.

Софи опустила голову. Если быть честной с собой, она была смертельно уставшей. Виной тому и морфий, навалившийся свинцовой тяжестью. Она накрыла ноги пледом, поставив под них грелку, – несмотря на огонь в печи, женщину знобило.

На рассвете взгляд её упал на часы. Полседьмого. Всего пять с половиной часов до концерта, а ей ещё нужно проверить детей, убедиться, что они услышат будильник. Сколько раз она удивлялась, как они могут проспать этот пронзительный звон! С улыбкой покачала головой. Как бы ни ненавидели близнецы ранние подъёмы, они обожали свой особенный будильник – подарок на десятилетие. Мало кто из их одноклассников мог похвастаться личными часами, а у них были старинные каретные, полученные Софи в обмен на ремонт скрипки. Верёвочный механизм, позволявший кучеру узнавать время в темноте, не работал, но главное – будильник исправно звонил. Ещё полчаса близнецы могли спать безмятежно.

«Поспать бы…» – тоскливо подумала Софи. Несмотря на напряжение, её одолевала зевота. Так хотелось положить голову на верстак и закрыть глаза. Всего на минуточку…

Но она не могла себе этого позволить. Именно эта минута отдыха могла обернуться катастрофой, лишив её возможности найти тот самый, уникальный звук, который могла издать только эта скрипка. Ведь каждый инструмент звучал неповторимо.

Она провела здоровой рукой по лицу, прогоняя усталость. Когда мысли вновь прояснились, она глубоко вздохнула и через эф осторожно подправила положение душки, чуть сдвинув её к струнам. Только бы не переусердствовать! Катастрофа, если придётся начинать сначала…

И тут её рука дрогнула. Чёрт! Неужели сдвинула слишком сильно? «Только не это, – молилась она про себя. – Я так близка…»

Она вознесла к небу безмолвную молитву, сбросила плед с колен и поднялась с табурета. Снова подняла драгоценную скрипку к подбородку. Травмированное запястье, несмотря на повязку и морфий, болезненно отзывалось на тяжесть грифа, и, когда Софи слегка повернула инструмент, чтобы пальцы заняли правильное положение на струнах, ей пришлось резко втянуть носом воздух, чтобы не закричать.

У Гварнери дель Джезу Паганини струны располагались необычно высоко над грифом, и женщине приходилось прилагать больше усилий, чем со скрипками Страдивари, чтобы достичь высоких нот. Да и смычок требовал непривычно сильного нажима.

Она закрыла глаза, сосредоточившись на звуке. Мастерскую наполнил насыщенный тембр – бархатистый в нижних регистрах, сверкающий в верхних. Не та лёгкость, что у Страдивари, – в нём чувствовалось что-то более мрачное, неровное, временами даже неуклюжее и при этом абсолютно совершенное. Софи никогда до конца не верила этому, пока не услышала разницу сама. И вдруг поняла, почему только эта скрипка подходила Паганини.

Расцвет или падение мастерской. Она справилась. Какое облегчение! Слёзы радости текли по её щекам, и она опустила скрипку, чтобы капли не попали на дерево.

Скрипка была готова – ей действительно удалось! После бессонной ночи. В половине седьмого утра. За пять с половиной часов до концерта.

Софи внутренне рассмеялась. Да у неё ещё уйма времени! Сейчас было слишком рано ехать в Траттнерхоф – маэстро ещё спал. Она была уверена, он спит глубоко и спокойно, полностью доверяя ей, – хоть и не понимала почему. Даже будучи готова отдать все силы, она бы не поставила на себя.

Задумчиво она разглядывала «Пушку». Что делало её звук таким уникальным, когда душка установлена правильно? Возможно, секрет был в лаковой формуле, которую каждый мастер хранил как зеницу ока. О Страдивари ходили легенды, что он добавлял в свой таинственный лак девичью мочу – что звучало для Софи слишком фантастично. Более правдоподобной казалась версия о тонком слое поташа между деревом и лаком, защищавшем от жучков и грибка, но также влиявшем на резонанс.

Создание копий скрипок было особым искусством. Двести лет назад, когда Амати, Страдивари и Гварнери работали в Кремоне, брёвна месяцами вымачивались в солёных водах Венецианской лагуны. Пауль же верил, что Страдивари использовал только древесину, срубленную в новолуние, – что не лишено смысла, ведь такое дерево действительно плотнее. Особо ценилась древесина XVII века, Малого ледникового периода – медленный рост делал её лёгкой, но невероятно прочной. Из такого дерева и была сделана «Пушка» с её необычайно толстой нижней декой – одной из причин уникального звучания.

Софи, как и все мастера, знала: копия всегда останется копией. Тайна старых мастеров, вероятно, никогда не будет раскрыта. Но создание реплики было огромной честью и ответственностью – требовалось не только знание точных размеров, но и тонкое понимание души инструмента. Этой души, увы, давно не было в её муже – лишь одна страсть, приносящая страдания.

Она закрыла футляр. Расцвет или падение мастерской. Если бы Пауль знал, чего она добилась… Он узнает сегодня, когда она вернётся с концерта – к тому времени он наверняка найдёт дорогу домой. Хотя ей не хотелось с ним встречаться – скорее всего, он будет невменяем после вчерашнего. Будет ли у него для неё похвала? И почему это вообще её волнует?

Гораздо важнее был момент, когда она вернёт скрипку Паганини, и возможность сидеть в первом ряду на его концерте. Он даже не подозревал, кому подарил билеты.

Была лишь одна проблема: чтобы не уснуть во время концерта после бессонной ночи, ей бы не помешало хотя бы полчаса сна – пока дети не проснутся. Иногда короткий отдых творил чудеса.

Едва закончив эту мысль, она снова зевнула. Стоило ей закрыть глаза – и она мгновенно провалилась бы в сон. Вреда от короткой дрёмы не будет. Она уложила «Пушку» в футляр, обняла его руками и положила голову на сгиб локтя.

Неудобно, подумала она, но потребность во сне была сильнее. Полчаса – не страшно.

Главное – поспать. Просто поспать.