Софи почти бегом свернула за Штефансплац на главный променад Грабен и вскоре достигла Траттнерхофа, где остановился маэстро Паганини. Двухэтажный портал, обрамлённый коринфскими колоннами, охраняли две мраморные статуи античных героев, возвышавшиеся на резных постаментах из каррарского мрамора и взиравшие на посетителей с холодным достоинством.

Траттнерхоф, это чудо венского зодчества, представлял собою два величественных здания в стиле позднего барокко, протянувшихся по обе стороны узкого переулка. Вот уже полвека он поражал воображение горожан не только своими размерами – шестьсот постояльцев находили здесь приют в роскошных апартаментах и скромных меблированных комнатах, – но и изысканной отделкой фасадов, где каждый завиток лепнины казался шедевром.

Переступив порог, Софи оказалась в просторном вестибюле, где алый ковёр, точно река, струился по мраморным ступеням главной лестницы. Слева, за полированным ореховым прилавком с тончайшей флорентийской инкрустацией, замер в почтительной позе швейцар в ливрее цвета королевского сапфира, с двойным рядом позолоченных пуговиц. Его холёное лицо с аккуратно подстриженными бакенбардами сохраняло выражение вежливой отстранённости, но в глазах мелькнула тень презрения, когда он окинул взглядом её промокший плащ и ветхие башмаки. Он сделал намёк на поклон, растянув губы в заученной сверхучтивой улыбке. Однако по его оценивающему взгляду Софи поняла – он не считал её подходящей гостьей.

Краем глаза она заметила юного пажа в красной униформе с такой же фуражкой, стоявшего навытяжку у мраморной лестницы за стойкой ресепшена со сложенными за спиной руками и непроницаемым выражением лица.

– Имею честь, милостивая государыня. Чем могу служить? – обратился к ней портье.

– Меня зовут Софи фон Савицкая… – Она прокашлялась, так как голос дрожал. – И я хотела бы видеть господина Паганини.

Искусственная улыбка портье исчезла, его лицо стало каменным.

– Господина Паганини? Сожалею, это невозможно.

Софи внутренне вздохнула. Такой реакции следовало ожидать, вопрос был лишь в том, сколько ей придётся рассказать, чтобы этот чопорный цепной пёс пропустил её.

– Я жена известного скрипичного мастера фон Савицкого. Это срочно!

– Это не имеет значения. – Портье отвернулся, достал золотой нож для вскрытия писем из кожаного футляра и принялся за стопку послеобеденной почты, видимо, только что доставленной.

– Это действительно крайне важно!

– Все так говорят, все, – ответил он. – У меня строгий приказ от господина Паганини – его не беспокоить.

Испустив ещё один вздох, Софи решилась рассказать портье ещё немного о своих причинах искать встречи с маэстро.

– Это чрезвычайно важно. Мне необходимо немедленно поговорить с господином Паганини! – С каждым словом она говорила всё громче.

Портье отложил нож, и на мгновение Софи подумала, что наконец пробила его броню. Но тут надменный страж лишь поднял густые брови и с обидой ответил:

– Милостивая государыня! Прошу соблюдать приличия, иначе мне придётся немедленно попросить вас покинуть Траттнерхоф. Сообщите мне, что нужно передать, и я доставлю господину записку.

Последняя фраза прозвучала так, словно эту записку можно было сразу же бросить в огонь. Софи взглянула на позолоченную табличку с именем на лацкане портье и приняла решение.

– Господин портье, вы немедленно отправите пажа в апартаменты господина Паганини и передадите маэстро, что фрау Софи фон Савицкая ждёт его с экстренным личным сообщением. Если вы этого не сделаете, это будет стоить вам места – в этом можете не сомневаться.

Портье словно пробудился. Видимо, озадаченный, он заморгал. Похоже, до него начало доходить, что он, возможно, недооценил, с кем имеет дело. Он кивнул пажу, который тут же направился исполнять поручение. Софи отвернулась от стойки, давая понять, что разговор с её стороны окончен, и стала искать, чем бы отвлечься.

Хотя паж отсутствовал меньше минуты, для Софи время тянулось как вечное ритенуто. Она так нервничала, что с трудом подбирала слова, которыми сообщит Паганини ужасную новость.

В отчаянии она посмотрела на лестницу. Если он появится сейчас, она не сможет вымолвить ни слова. Как вообще можно сообщить маэстро такую катастрофическую новость? Внезапно Софи пожелала, чтобы он заставил себя ждать как можно дольше, хотя это ничуть не облегчало спазмы в животе, становившиеся с каждой секундой всё мучительнее. Боль в запястье отошла на второй план.

Женщина старалась не подавать вида, так как портье продолжал пристально за ней наблюдать, но вот-вот готова была потерять самообладание и согнуться от боли. Ей отчаянно хотелось присесть – напротив стойки был заманчивый бархатный диван. Но какое впечатление это произведёт на Паганини?

Софи отвернулась к стене, где под стеклом в золочёных рамах висели грамоты и гравюры, рассказывавшие о славной истории Траттнерхофа. Её взгляд скользнул мимо изображения императора Франца, вручающего хозяину дома почётный диплом, остановившись на газетной вырезке с кричащим заголовком: «Кровавая драма в Траттнерхофе». В памяти всплыли подробности прошлогоднего скандала, когда польский аристократ зарезал здесь своего кредитора. Какой контраст между этим мрачным эпизодом и нынешним визитом великого Паганини!

Женщина вспомнила необычное имя преступника: Северин Ярошинский. Сын богатых родителей, промотавший наследство и уличённый в растрате, против которого уже велись судебные процессы. По роковой случайности он встретил здесь своего бывшего учителя, очень состоятельного человека, что и побудило его совершить преступление. Однако уже через три дня его арестовали прямо в его апартаментах в Траттнерхофе во время роскошного пиршества, где он сорил украденными деньгами. Когда в августе состоялась казнь, вся Вена была на ногах, и Траттнерхоф снова попал в заголовки.

Софи держалась подальше от этих сомнительных событий, и её дети в тот летний день оставались в своей комнате – иначе они могли бы отправиться туда с любопытными одноклассниками. Одна мысль о том, что происходило за этими стенами, заставила Софи содрогнуться. Не лучшая реклама для Траттнерхофа – кому охота спать в постели, где лежал убийца, или находиться в комнате, где он мыл окровавленные руки?

Чудо, что Траттнерхоф, учитывая слухи, окружавшие Паганини, вообще согласился принять его. Видимо, престиж, который сопровождал артиста, перевесил дурную сторону его славы. Но что, если дом снова окажется в центре скандала из-за пропавшей скрипки и пресса задастся вопросом – почему Траттнерхоф после прошлого скандала разместил у себя гостя, подозреваемого в убийстве?

Внезапно на лестнице послышались шаги. Первым появился паж, за ним – высокая, почти призрачная фигура маэстро в поношенном, но безупречно сшитом фраке. Мерными шагами, своими длинными, почти долговязыми ногами он спускался по ступеням, держа в руках свой узнаваемый, потрёпанный красно-коричневый скрипичный футляр, словно младенца.

Софи замерла. Скрипка была у него! Как это возможно? Тысяча мыслей пронеслась в голове, словно вихрь шестнадцатых нот в престо. Она сделала глубокий реверанс, чувствуя, как дрожат колени.

– Достопочтенный господин Паганини… – У неё перехватило дыхание.

– Давайте отойдём в сторону, – сказал Паганини.

Сердце болезненно колотилось в груди, и на мгновение ей показалось, что она вот-вот задохнётся.

Паганини остановился в углу у портала.

– Послушайте… – начал он приглушённым тоном, и она заставила себя встретиться с ним взглядом, хотя боялась этого. Он выглядел серьёзным, но, если она правильно оценила ситуацию, не был на грани ярости.

– Моя жена была в мастерской… – продолжил он. – Она хотела проверить мастера, потому что волновалась, будет ли моя скрипка готова к концерту. Дверь была открыта, никого не было, моя жена очень, очень рассержена.

– Вы абсолютно правы. Непростительно, что дверь не была заперта, – тихо, почти шёпотом ответила Софи. – Я…

Если бы она могла хотя бы объясниться. В отчаянии она искала нужные слова и смятенно подняла глаза на маэстро. Паганини смотрел прямо в них, удерживая её взгляд, и она почувствовала себя бесконечно беспомощной.

«Неужели я должна поведать ему об этой душераздирающей послеобеденной истории? – мысленно терзалась Софи. – О буйном супруге, что, невзирая на долги и безденежье, ринулся на поиски выпивки, оставив двери дома открытыми? О тщетных поисках детей, о неутихающей тревоге за их участь?»

Нет, это были бы жалкие оправдания, неуместные и бесполезные. Ничто не загладит её оплошности. Она обязана была не бежать от мужа, а запереться в мастерской.

– Приношу глубочайшие извинения, – прошептала она, опустив ресницы. – Поверьте, я сознаю всю тяжесть моего проступка.

Дальнейшие слова были излишни – Софи сама понимала, что никакие заверения не искупят вины. Ведь всё могло обернуться куда хуже. Когда молчание затянулось, она робко подняла взор – и тотчас утонула в его пронзительных глазах. И вновь между ними пробежала та незримая нить, внезапно освободившая её от необходимости объяснений. Душа её обнажилась перед ним против воли, и противиться сему она была не в силах. Её охватило смятение. Как мог сей чужестранец, с которым она едва обменялась парой фраз, о коем ходили столь мрачные слухи, читать её помыслы, словно раскрытую книгу?

Смятение уступило место страху: волна тошноты накатила на неё, голова закружилась так резко, что она едва не потеряла равновесие. Всё вокруг грозило рухнуть, всё было слишком. Ей нужно было уйти.

– Мне нехорошо… – пробормотала она. – Прошу прощения.

Резко отвернувшись, Софи было направилась к двери.

– Momento, momento![17] – крикнул Паганини, когда её рука уже лежала на металлической дверной ручке. – Вы же не можете уйти без моей скрипки.

Она замерла. Что он сказал? Женщина едва не рассмеялась – от его беспомощного тона и всей нелепости ситуации – и, не веря своим ушам, обернулась на скрипача.

– Простите? – спросила она, будто не расслышала.

– Вы должны взять мою скрипку! Как иначе вы сможете её починить? Я оценил работу… – Он прищурился, сделав вид, будто снова изучает инструмент, но Софи поняла – он смотрел на неё.

Внутри всё сжалось. Он не должен касаться её тайны. Виртуоз приподнял брови, будто что-то разглядел в ней. Уголки его рта дрогнули. Он что-то подозревал? Ждал ли он, что она признается? Должна ли она рискнуть? Быть может, даже обязана?

– Я… – начала она, но его улыбка ясно дала понять: он догадывается. Или знает? Может ли он читать её так легко?

– Гриф получился идеальным… Работа великолепная, такой я не видел ни у одного другого мастера.

Похвала льстила, но ей было неловко. Неужели он не заметил её промаха?

– Я знаю, душка упала… – сказал он, и теперь Софи была уверена: он читает её как открытую книгу.

– Этого никак не должно было случиться… – поспешно ответила она, избегая местоимений, пока не удостоверится в его осведомлённости. К тому же уши швейцара и пажа были слишком близко.

– Но случилось, – возразил Паганини. – Времени вспять не повернёшь. Однако полагаю, завтра к полудню скрипка обретёт прежнее звучание.

Фраза была нейтральной, но взгляд говорил: тайное стало явным. Он знал всё – и всё же не отказывался от её услуг. Более того – вверял ей сокровище вновь. Она проработает всю ночь, решила Софи. Что бы ни случилось. Как бы ни болело запястье. Но что, если времени не хватит?

– Много времени упущено… – добавил он, словно читая её мысли.

Неужели впрямь колдун? Нет, какие глупости! Хотя эта необъяснимая связь, возникшая меж ними с первого взгляда, пугала её больше чернокнижия.

– Если б не моя супруга… – начал он вновь. – Я страшно зол на Антонию.

– Но скрипку могли украсть! – невольно вырвалось у неё.

Он поднял тонкие брови:

– Che cosa![18] Слишком уж случайно явился бы вор в сию минуту… Нет, вором была моя жена.

Торжественно вручив Софи футляр, маэстро заключил:

– …а ныне возвращаю il mio Cannonino в ваши руки.

Софи бросило в жар. Она не верила своим ушам. Какое безмерное доверие! Откуда оно?

– Бесконечно благодарна вам, – прошептала она, принимая драгоценную скрипку. Острая боль в запястье заставила её сжать зубы. Не выпустит сокровище из рук, пока не вернёт его маэстро.

Однако стоит ей выйти с футляром – и любопытные толпы, осаждающие Траттнерхоф, ринутся к ней. Если уж им не удалось увидеть самого Паганини, они хотя бы поглазеют на его скрипку. Только бы это не превратилось в давку, где скрипка снова пропадёт…

– Синьор Хабеляйтер! – обратился Паганини к швейцару. – Позаботьтесь о карете для дамы. Счёт на моё имя.

– Но… – попыталась возразить Софи.

– Никаких «но», – улыбнулся он. Улыбка его была тёплой, как солнечный луч в январский день. Взгляды их встретились – и вновь случилось то невыразимое: мгновение полного понимания без слов.

Внезапно Паганини отстранился:

– Мне пора спешить к сыну. Жена с ним, но он зовёт меня. Врач накладывает гипс.

И, не дав Софи снова рассыпаться в благодарностях, скрипач стремительно взбежал по лестнице.