На взлете самолет сильно трясет, мне становится страшно, и в голове автоматически выскакивают друг за другом слова: Господи-Иисусе-Христе-Сыне-Божий-помилуй-нас-грешных.

Вчера по телефону бабушка, как обычно, велела мне молиться, просить хорошей дороги – правда, не у Христа, а у Святого Николы, покровителя путешественников.

Я произношу молитву про себя один раз, а надо не меньше трех, и усмехаюсь: лицемерно это как-то, я же на самом деле не верю. И тут же чувствую, как кто-то невидимый улыбается мне в ответ. Его тоже веселит и совсем не напрягает вся эта цепочка: текст, всплывший у меня в голове, мое неверие, моя неловкость, стыд, самоирония. Теперь это наш общий прикол, локальная шутка: мы поняли друг друга, переглянулись и пошли дальше.

Самолет выравнивается и продолжает неторопливо набирать высоту. Через некоторое время значок «Пристегните ремни» гаснет, стюардесса разрешает пассажирам вставать с мест и обещает прохладительные напитки, а я все смотрю на спинку кресла впереди и пытаюсь переварить свой свежий трансцендентный опыт. Что, вот так запросто? Стоило мне подумать, что я не верю в бога, – и вот он, тут как тут, всплывает из глубин моего подсознания и улыбается. Значит ли это, что на самом деле я всегда в него верила? Что верю сейчас? Значит ли это вообще хоть что-нибудь?

Мужчина с соседнего сиденья просит его выпустить, я вылезаю в проход, потягиваюсь и разминаю шею. А как все-таки приятно было бы любить такого бога ну или хотя бы его сына! Милаху Иисуса, которому я в целом ничего не должна, разве что быть хорошим человеком в самом общем смысле этого слова. Иисуса, который тоже ничего мне не должен, но все равно зачем-то меня любит: добровольно, ни за что, только потому, что он сам очень-очень хороший человек.

Сосед возвращается, и я тоже сажусь на свое место. Опасаюсь, что теперь до самой посадки буду грузить себя размышлениями о религии, но нет: разглядываю стрижку женщины, сидящей через проход, стараюсь не слушать играющий сзади «Синий трактор» (по полям, по поля-ам), замечаю пятнышко у себя на рукаве и сомневаюсь, стоит ли попросить у мамы пятновыводитель, когда прилечу, или постирать так. Похоже, ничего драматичного не случилось. Теперь я, возможно, верю в бога. Он, возможно, существует, но это не точно. Окей, мне подойдет.

Полгода назад мы с Тёмой обсуждали, не переехать ли в Сербию. Там мы могли бы получить ВНЖ и жить на сто процентов легально. Подать документы на новую шенгенскую визу, поменять машину, строить планы на несколько лет вперед. Для Тёмы это было важно – иметь план, даже если всё полетит к чертям и его придется изменить еще раз двадцать. А я поняла, что не хочу никаких планов на годы – месяцев на пять-шесть вполне хватит. Может быть, это травма: разрушенные планы напомнили мне смерть близкого, да и сама смерть в основном состояла из разрушенных планов. А может, я действительно научилась жить в неопределенности.

Мой календарь на три недели вперед размечен задачами, встречами и авиаперелетами, дальше – сплошные глитчи и помехи, то ли будет, то ли нет. Планов нет, только гипотезы, как назвал их наш бывший продюсер. «Давайте не будем записывать планы на следующий год, – предложил он в последний рабочий день перед новогодними каникулами. – Обидно будет, когда мы их снова не выполним, давайте лучше запишем гипотезы».

У меня есть гипотеза, что в сентябре, когда туристов станет поменьше, а море еще не остынет, мы поедем на недельку в Батуми.

У меня есть гипотеза, что к зиме я смогу дописать черновик своей повести.

У меня есть гипотеза, что рано или поздно я начну регулярно постить что-нибудь в свой телеграм-канал.

У меня есть гипотеза, что следующей зимой мы съездим в Гудаури покататься на горных лыжах. Ни ски-пассов, ни брони гостиницы, ни отложенных денег – пока только гипотеза, но мы обязательно ее проверим.

Я пытаюсь придумать больше гипотез, заглянуть за пределы следующей зимы, но ничего не выходит. Перед глазами приятная муть, голубовато-зеленая, с неоновым свечением глубоко внутри. Тогда я включаю электронную книгу и погружаюсь в готовую историю, у которой есть начало и есть конец, и наступит он, исходя из моей скорости чтения, через три часа двадцать четыре минуты.

Когда мы снижаемся, самолет трясет еще сильнее, чем на взлете. Меня укачивает, как в душной маршрутке на горном серпантине: больше тошно, чем страшно, но все-таки страшновато. На этот раз я не молюсь, просто мысленно спрашиваю Иисуса: ну как, друг, ты здесь? Не отвечает. Но я не чувствую, что мой вопрос улетел в пустоту. Он мог услышать и не ответить на этот раз, он же ничего мне не должен. Хотя может быть, его вообще не существует.