Мы с Ритой договорились встретиться в одиннадцать утра и вместе поехать в мою квартиру – ругаться с арендаторкой, которая не заплатила за прошлый месяц и перестала отвечать на звонки. Сама я при одной мысли об этом покрываюсь мурашками, а руки дрожат и потеют. Это будет интересный опыт, успокаиваю я себя, опишу его в своем тексте. Такой крутой эксперимент – впервые за два года зайти к себе домой, где уже давно живут другие люди. Такой крутой конфликт – требовать деньги, которые и так положены мне по договору, грозиться выселить всех из квартиры, совершенно не представляя, как это организовать. Я не прощу себе, если упущу такой эпизод. Какая я после этого писательница, ну правда?

Правда в том, что без Риты я бы слилась, нашла бы повод не ехать. Я и так дотянула до последнего дня в Питере – что мне стоило придумать отмазку и на сегодня? Да, скорее всего, потеряла бы деньги, да, в моей повести было бы на одну главу меньше – ну и черт с ней. Но Рита предложила помочь, и я, конечно, согласилась. С Ритой было уже не так страшно (но все равно страшно).

Такси подъезжает, а я только крашу глаза. Нельзя не накрасить: рядом с девятнадцатилетней арендаторкой мне нужно выглядеть взрослой, уверенной в себе женщиной. Пачкаю веко тушью, лезу за ватной палочкой в шкафчик над раковиной и вдруг чувствую резкую боль прямо над костяшкой пальца. На коже медленно надувается полоска крови. Черт-черт-черт! Какой урод решил, что это нормально – воткнуть в шкаф стеклянную полку с острыми краями?! Чтоб ему…

Задираю раненый палец над головой, второй рукой аккуратно тянусь к тому же шкафу за ватными дисками и слежу, чтобы между пальцами и краем стеклянной полки оставалось минимум сантиметров пять. Телефон дергается в кармане: таксист, конечно, уже приехал. Зубами откручиваю крышку хлоргексидина, лью на ватный диск, зажимаю порез, едва не забываю стереть мазок туши с века. Наконец хватаю рюкзак, прощаюсь с Настей и выбегаю на улицу. Там, вопреки прогнозу, жарит солнце, я, конечно, одета слишком тепло, а таксист, естественно, припарковался с другой стороны дороги. Перебегаю на красный, падаю на заднее сиденье, вытираю рукавом пот вперемешку с тональником, и мы трогаемся.

Едем на Ваську через Тучков мост, еще минут пять по Малому проспекту. Дальше на 19-й линии свернем на Средний, проскачем по трамвайным рельсам мимо сада «Василеостровец», на следующем светофоре повернем налево. Это был один из двух основных маршрутов, по которым я ездила позапрошлой осенью, когда жила в Питере одна. Из дома до офиса и обратно, из дома к Насте и Жене и обратно.

Теперь туда и обратно поменялись местами. Я сплю на диване у Насти и Жени и временно ношу в рюкзаке ключи от их квартиры. Мои клиенты во время рабочих созвонов видят их бежевые обои и спинку дивана и понимают, что я работаю из дома. И теперь оттуда я еду в свою квартиру – к чужой девочке, которая совершенно не хочет меня видеть.

Я глубоко дышу и даже подумываю заплакать – от своей бездомности, от страха перед арендаторкой, от боли в пальце, – но таксист останавливается у Ритиного дома, она садится рядом, обнимает меня, и дальше мы едем уже вместе.

Мы договариваемся зайти к ней на обратном пути и забрать ящик груш из комнаты консьержа на входе во двор. Да, Рита тоже не устояла перед грушами. Я рассказываю, как с ними справляется Настя – вчера, к примеру, мы запивали грушевую шарлотку холодным грушевым чаем, – и, пока говорю, почти забываю, куда еду.

У подъезда мы долго слушаем домофон. Я зависла, прежде чем набрать номер своей квартиры, даже вспомнила его не сразу, пальцы не привыкли к этим кнопкам. Никто не отвечает, и в конце концов я прикладываю к замку магнитный ключ так естественно и привычно, будто всего-навсего возвращаюсь из офиса или от мусорного бака.

Рита разочарована: даже не поругаемся. Я рада: никаких тяжелых разговоров. Проблема, правда, никуда не денется. Мы поднимаемся по лестнице на пятый этаж – лестница светлая, старая и неожиданно узкая – и так же долго нажимаем на кнопку звонка. Я предупредила арендаторку, что приеду в одиннадцать, но на телефон она не отвечала, а сообщение осталось непрочитанным. Ее, очевидно, не было дома, но мне важно было соблюсти ритуал до конца, дождаться приглашения или как минимум постучать в каждую дверь по три раза, как будто я вампир или Шелдон Купер. Я открываю ключом следующую дверь, которой отгородили от подъезда нашу и соседнюю квартиры, и Рита предлагает не ждать в этом мрачном предбаннике, а сразу заходить. Но я все равно стучу в последнюю деревянную дверь, слышу из-за нее тихое мяуканье, стучу еще два раза – и только тогда открываю.

Первыми мне бросаются в глаза декоративные икеевские коробочки на заваленной вещами тумбе. Мы хранили в них скидочные карты, ключи от мастерской, велоперчатки, тонкий замок для самоката, крошечные леденцы, которые официанты клали в стаканчик с чеком в нашем любимом ресторане, и другой мелкий хлам из карманов. Эти коробочки еще при нас затерлись и выцвели, а большая надорвалась с краю. Я смотрю на ее раздавленный угол и чувствую себя виноватой: почему я не выкинула их перед отъездом? Вдруг арендаторы два года хранят их только потому, что стесняются выбросить? «Нынешняя арендаторка вообще-то должна тебе денег и не отвечает на звонки», – напоминаю я себе. И, надо полагать, проблема не в коробочках.

Я здороваюсь с пустотой и спрашиваю, есть ли кто дома. Из-за тумбы выходит кошка, очень маленькая, с большими желтыми глазами. Неуверенно мявкает и обнюхивает мою кроссовку. Я наклоняюсь, протягиваю руку, но она убегает.

Разувшись, мы с Ритой проходим в дальнюю комнату. У окна стоят чужой стеллаж и письменный стол, рядом с ним мое офисное кресло и сушилка с бельем. На поверхностях пыль, дерево для кота изогнулось широкой дугой – его нужно было подкручивать раз в полгода, чтобы компенсировать перепады температуры и влажности, – но в целом комната выглядит нормально. Только с видом из окна что-то не то. Я подхожу ближе и понимаю, что не вижу ни дорогу, ни площадь, ни сквер на углу – всё закрывают липы, растущие вдоль нашего дома. Указываю на них Рите, и она тоже удивляется. Почти пять лет, что мы жили в этой квартире, липы совершенно не менялись – и вдруг вымахали так меньше чем за два года. Я фотографирую вид из окна, стараясь держать телефон повыше, чтобы в кадр не попала сушилка с чужим нижним бельем.

Заглядываю в спальню. На тумбочке у кровати лежат носки, простыня сползла, и виден голый кусок матраса, рядом с зеркалом прокинут удлинитель. Забавно: намучившись с удлинителями в съемных квартирах, мы с Тёмой продумали расположение каждой розетки, установили их с запасом на любой случай – и все равно арендаторам не хватило. В углу вместо одного из шкафов стоит небольшой стол, на стене пробковая доска с фотографиями. Я смотрю на улыбки незнакомых девочек, на гору блокнотов на столе, грязные носки на тумбочке и неплотно прикрытую дверцу шкафа и хочу поскорее уйти.

Я надеялась, что не узнаю свою квартиру и ничего не почувствую. Но нет, она все еще моя, я все еще мечтаю снова здесь жить – только сначала нужно переставить обратно мебель, выкинуть все лишнее, сделать уборку и выправить кошачье дерево, если это еще возможно. Хочу начать прямо сейчас, пальцы слегка немеют, ждут не дождутся, чтобы схватить тряпку и раскрыть плотный мусорный пакет литров на сто. На тумбе под зеркалом снова разместятся мои духи, кровать я застелю льняным постельным бельем с тонкой вышивкой в цвет и, может быть, даже куплю покрывало ручной работы, которое много лет назад присмотрела в инстаграме[3].

Ничего не трогая, прячу руки в карманы джинсов и выхожу в коридор. Говорю Рите, что в целом все не так уж плохо: да, легкий бардак, но зато ничего не сломано, нигде не накурено. Она зовет меня на кухню. На обеденном столе – полная пепельница испачканных помадой окурков, запах соответствующий.

Рита предлагает сфотографировать пепельницу, чтобы предъявить арендаторке, если та начнет отпираться. Я послушно достаю телефон, делаю несколько фоток, приговаривая, что это тоже, в общем-то, не ужас-ужас: раз до коридора запах не дошел, видимо, она все-таки включает вытяжку. Мельком оглядываю кухню, замечаю на краю полки пыльные бокалы для вина. Они такие хрупкие, я сама разбила две штуки за полгода и давно смирилась с мыслью, что больше их не увижу – но вот они стоят на том же месте, где я их оставила. Рядом чистые кружки и маленькая пиала для чая, тоже запылившаяся. Я привезла ее из Новосибирска – подарок от преподавателя спецкурса по чайной церемонии, который я прошла в универе. Удивительно, как она вообще здесь оказалась, большую часть чайной посуды я упаковала в коробку и оставила на складе до лучших времен. Зря я не увезла ее в Грузию. Но теперь уже поздно, теперь она сдается в аренду вместе с квартирой. Я кручу пиалу в руках, сдуваю с нее пыль. Когда ставлю на место, задеваю край полки. Он гладкий и скругленный, когда-то я сама его шлифовала, но утренняя ранка на пальце открывается даже от легкого удара. Я засовываю костяшку пальца в рот, как в детстве, слизываю противную железную кровь, а второй рукой стираю кровавый мазок с полки. Мы с Ритой быстро проверяем туалет и ванную, делаем еще несколько фоток и уходим.

Уже во дворе я понимаю, что забыла посмотреть на дверь туалета: остались там мои наклейки? Когда мы переехали в эту квартиру, на внутренней стороне двери красовался выцветший постер с котенком. Я попыталась оторвать его, но стало только хуже: через ошметки кошачьей морды просвечивала розовая поверхность, выглядело совсем жутко. Пришлось достать из кладовки остатки краски и замазать половину двери, чтобы занять ее наклейками.

Я хочу вернуться и проверить: а вдруг их уже ободрали? А может, закрасили? Рита меня поймет и не будет против, но я знаю, что она торопится, а нам еще нужно перетащить груши, так что мы сразу идем к ней.

Груши пахнут деревней, вдруг думаю я, когда мы заходим за Ритиным ящиком в комнату консьержа на входе. Это неправда: в бабушкиной деревне груши не растут, в магазинах стоят дорого, так что ели мы их не так уж часто. Деревней пахнут скорее черемуха, малина и сочный зеленый горох. Но однажды, лет двадцать назад, тетя Надя с дядей Вадимом привезли бабушке чуть ли не полную машину фруктов – заглянули на рынок, когда проезжали Абакан. Они купили арбузы и дыни, ведро слив и по целому ящику переспелых осенних абрикосов, мелких яблок и груш. Тетя Надя открыла багажник, и из него поплыл густой фруктовый аромат: твердо и вязко пахли зеленоватые яблоки, абрикосовая кислинка мешалась со сливовой, груши отдавали лимонадом, и сквозь все это просачивалась коричневая горчинка мягких побитых бочков. Я помню, что уже темнело и бабушка не дала нам порезать арбуз: всю ночь будете в туалет бегать, дверями скрипеть. Помню, как в следующие дни мыла абрикосы, надрезала, доставала косточки и кидала мякоть в таз, на варенье. Самые вкусные я, конечно, съедала. Но почему-то я совсем не помню, что мы тогда сделали с грушами, не помню даже их вкус – только запах. Может быть, и не было там никаких груш? Возможно, я подбросила их в прошлое прямо отсюда – из Питера, из июля 2024-го, вместе с запахом брожения и сладости, с тяжестью ящика и его неструганой поверхностью, вместе с легким и горьким ощущением, что груши не мои и не мне их спасать от гнили?

Мы ковыляем с ящиком до подъезда, прижимаем его к стене, пока Рита достает ключи. Поднимаемся на лифте, заходим в квартиру, едва не роняем ящик на пол прямо под нос обалдевшему коту и сразу же снова уходим. Договариваемся встретиться вечером в баре, и Рита убегает на работу, а я остаюсь одна на Среднем проспекте.

С арендаторкой мы так и не встретились, и теперь нужно звонить риелтору, запрашивать образец доверенности и бежать с ним к нотариусу, чтобы в случае чего найти новых жильцов. Где-то между этими делами хорошо бы зарегистрироваться на рейс и собрать вещи. Но я не могу, я так устала. Тупо стою минут пять посреди улицы и в конце концов плюю на всё и быстрым шагом иду в «Севкабель» за пиццей с помидорами и страчателлой. Начинается дождь, на очки падают крупные капли, и мне приходится надеть непромокаемый плащ с капюшоном, слишком теплый для такой погоды. Иду все быстрее, потею, чувствую легкую боль в икрах и лодыжках, но не могу ни замедлиться, ни остановиться. Болит порезанный палец, болит невыспавшаяся голова, чешется красная от аллергии кожа. Хочется кричать, рычать, плакать, съесть самое вкусное малиновое мороженое, которое не продают в России, обнять Тёму, зарыться лицом в кота, залезть под одеяло и уснуть дома в Тбилиси. Хочу в свое привычное пространство, где вещи стоят на местах и можно даже не смотреть, просто протянуть руку; где все неудобства понятные и предсказуемые; где грязные носки валяются под стулом, а не на тумбе; где зарядки от гаджетов уже торчат из удлинителей; где комары послушно умирают от фумигатора, а полки не ранят мне пальцы.

Я добегаю до подъезда, достаю ключи из рюкзака и удивляюсь, какие они длинные и тяжелые. Как вообще я здесь оказалась? Да, моя квартира по дороге от Риты в «Севкабель», но я собиралась пройти мимо. И что, если арендаторка уже вернулась? Я звоню в домофон и сама не знаю, что сделаю, если она ответит. Представлюсь и зайду поговорить? Или сбегу? В домофоне тишина. Я снова открываю подъезд своим ключом, поднимаюсь по лестнице, открываю еще две двери, протягиваю руку кошке – на этот раз она ее нюхает.

Дверь туалета по-прежнему в наклейках, и я разглядываю их одну за другой, от центра. Самые крупные и привлекающие внимание – с призывом «Сиди и не рыпайся» из парикмахерской Hair fcker и вторая, со словами Cool shit, – ее подруга привезла нам с какого-то фестиваля. А еще медведь с нимбом над головой от новосибирского бренда Holy Siberia. Их наклейки поселились на двери самыми первыми: с медведями и странными существами в шапках-ушанках – видимо, сибиряками – и с нашими особыми сибирскими словечками, написанными латиницей: vekhotka, etovat’, viktoriya[4]. Рядом круглые стикеры с кошками и собаками из бургерной, наклейки из баров, кофеен и парикмахерских и даже из Музея дизайна в Генте – ее мне выдали вместо билета.

Кажется, это был мой единственный в жизни опыт коллекционирования – собирать наклейки для двери туалета, по большей части бесплатные, из тех мест, которые я любила. Каждый раз, приходя в новое кафе, я проверяла, предлагают ли они стикеры, и, если да, достойны ли они моего туалета. До сих пор так делаю по привычке. Я на всякий случай шарю в рюкзаке – вдруг там и сейчас что-то завалялось – и действительно нахожу в самом маленьком отделе чуть помятый стикер с нарисованным серым котом. Его зовут Йося, он растопырил лапы и вот-вот поймает добычу. Я клею Йосю с краю, рядом с другим котом, держащим китайский глиняный чайник. Фотографирую дверь, забираю с кухни чайную пиалу и прячу в рюкзак. В ней – воспоминания обо мне-студентке, об Академгородке, о долгих чаепитиях в пустой аудитории, когда за окном бушевала метель. Я просто обязана ее забрать. Интересно, заметит ли арендаторка?