Стою у полки в небольшом парфюмерном магазине и нюхаю всякую гадость. Это кунсткамера запахов: коллекция веществ, которые хорошо работают в парфюмерных композициях, но в одиночку пахнут кошмарно. Флаконы пронумерованы, от приемлемого до самого мерзкого, в лежащих рядом буклетах – описание и история каждого вещества. Из одного бутылька, к примеру, несет лошадиным потом, из другого – мочой, из третьего – тухлым мясом. Мы с Линой и Настей нюхаем их по очереди, смеемся и спорим, какой пахнет хуже всего. Интересный опыт, думаю я, морщась от вони экспоната № 7.

Лина завела нас сюда по пути за пышками, чтобы купить еще флакон любимых духов с каким-то хвойным ароматом и показать нам этот магазин. Покончив с вонючей кунсткамерой, я медленно обхожу его по кругу. Большинство ароматов объединяются в серии. «Петербургские прогулки», от цирка Чинизелли до Монрепо. «Знаменитые русские». «Маяковский», к примеру, пахнет дерзко, но весомо: смазкой для рельсов, потертой кожанкой, чем-то острым, сладким и плотным. Он заземляет и заряжает уверенностью. Красивый. Цветочно-цитрусовый «Кандинский», наоборот, кажется легким и абстрактным, без веса, за пределами трехмерного пространства. Предполагается, что верхние ноты аромата отвечают за зеленый цвет, средние – за желтый, а базовые – за синий, но у меня таких ассоциаций не возникает. На нижней полке – музыкальная коробка по тональностям голоса: сопрано, тенор, бас и прочие – можно собрать целый хор. Выше – полка сирени.

Я беру первый попавшийся пробник, брызгаю на бумажку. Пахнет, понятное дело, сиренью. В прошлом году я ужасно скучала по ее аромату – не нашла в Батуми ни одного куста, хотя гугл уверял, что она там растет. Так что этой весной в Тбилиси я была повернута на сирени: покупала ветки у бабушек рядом с метро и ставила дома, бродила по сиреневому цветнику в ботсаду и зарывалась лицом в ветки, пока не начинала кружиться голова. В мае, когда в Тбилиси сирень почти отцвела, я догнала ее в Берлине и снова обнюхала. Кажется, за те полтора месяца я вдохнула больше молекул сирени, чем за всю жизнь в России, и теперь полка с сиреневыми пробниками уже не вызывает такой болезненной ностальгии. Всего лишь аромат – приятный и вполне доступный.

Другое дело береза. На соседней полке стоит флакон с заманчивым названием From Russia with love. Он пахнет березовым веником, скошенной травой и почему-то ментолом. Я машу перед носом слегка влажной бумажкой и решаю купить как минимум пробник. Брызгаю на запястье, нюхаю еще раз и начинаю сомневаться. Зачем там ментол, что в нем такого русского? Он перебивает мою березку, слова не дает вставить. Да еще эта сладковатая база – разлапистый цветущий куст на краю газона вместо прозрачной весенней рощи. Он все равно хорош, это почти правильный аромат, он будоражит воспоминания. Заставляет их копошиться внутри, но не дает развернуться. Бесит.

Я помню настоящую березу в конце марта в том же тбилисском ботсаду. Маленькие листья, неоново-зеленые, с зубчатыми контурами. Холодная гладкая кора, тонкий ствол – я сцепила вокруг него руки, прижалась щекой, а Тёма сфотографировал. Это он придумал: смотри, родные березки! Будешь обнимать? Так, по приколу, для инстаграма[2]. Но береза и правда была красивая и очень приятная на ощупь. А еще совсем не пахла: слишком живая и слишком целая, – пахнут только опавшие листья и веники в бане. Через месяц я гуляла по ботсаду одна и хотела снова потрогать березку, но она была уже занята. Другая девушка со славянским лицом прижалась к ней спиной, закрыла глаза и долго стояла не двигаясь. Я украдкой ее сфотографировала. Еще через минуту девушка повернулась, прошептала что-то дереву, почти касаясь губами коры, и ушла суетливым шагом. Что она сказала? На каком языке: на русском, украинском, белорусском? А если береза ей ответила, то на каком языке?

Я ставлю на место ментолово-березовый флакон и машинально открываю следующий. Он тоже почти идеальный: пахнет ягодами смородины и чуть-чуть смородиновым листом, мятой и чем-то густым и сладким вроде клубничного варенья. Он пахнет чужим воспоминанием о родительской даче – почти таким же, как мое, но слегка искаженным, и от этого становится жутковато. На нашей даче никогда не росла мята, и клубничное варенье я не люблю. Хочу духи с ароматом смородинового чая и свежей малины с куста, чистого озера и прохладной незатопленной бани в жаркий полдень. Я отхожу от полки с почти правильными ароматами и обещаю себе надышаться березовыми вениками и листьями смородины на годы вперед, когда приеду в Новосибирск и доберусь до дачи. Уже через несколько дней.

Лина и Настя зависли у «Петербургских прогулок», и я возвращаюсь к ним. Лина протягивает мне тестер «Парка Монрепо», говорит, пахнет потрясающе, у нее уже закончился такой пробник, пора купить целый флакон. Он и правда очень хорош. Это не только Монрепо, а вообще любой лес недалеко от Питера, а то и в Карелии. Натуральный хвойный аромат – тонкий и острый, без лишней сладости, а главное – в нем есть отголоски зимнего карельского тумана: подтаявший снег с коркой дырявого наста, быстрая река внизу, мокрая кора, опавшие ветки и мох, насквозь пропитанный водой. Пожалуй, духам не хватает деталей и глубины, это скорее набросок леса – без настоящей влаги и холода, без смеха друзей и замерзших пальцев, – но он запускает цепочку ассоциаций, и мозг начинает показывать мне кино. Не кино даже – укачивающий клип или сон, где свет из одной сцены накладывается на картинку из другой, а холод зимней поездки проникает в летний пейзаж, и все прошито тонкой острой тоской, стянуто и завязано в узел. Это. Больше. Никогда. Не повторится.

Я помню вкус сливочной ухи в Акуловке и чуть размякшую деревянную ложку с облезшим по краям лаком. Мы заехали на форелевую ферму по пути на Ладожские шхеры с огромной палаткой в багажнике, в которой можно будет ходить в полный рост и играть за раскладным столом в Ticket to Ride, пока идет дождь. В кафе тесно, пахнет копченой рыбой, из телевизора под потолком беззвучно проповедует священник. Тёма быстро доедает суп и выходит на улицу.

Я выхожу из арендованного дома в финской деревушке, беру в сарае ледянку и скатываюсь к замерзшему озеру. Снег мягкий, склон пологий, так что к концу мне приходится помогать себе ногами, чтобы не остановиться раньше времени. Везде ковид, в России и Финляндии еще мало зараженных, но и с востока, и с запада надвигаются паника и карантин. Через две недели после нашего возвращения сухопутную границу закроют больше чем на два года, да и потом откроют совсем ненадолго.

Я уже в Грузии, и Рита присылает фотографии из этой поездки: мы обнимаемся на фоне дома, идем по замерзшему озеру, раскидываем тонкий слой снега, наши ботинки сняты крупным планом. Мы идем по льду к острову-некрополю Людвигштайн в Монрепо, у меня еще рыжие волосы, оранжевый шарф и варежки – они рвутся, когда я поскальзываюсь на подъеме и хватаюсь за елку.

Мы в лесу, волосы у меня темные, но еще прямые, я поскальзываюсь в осенних ботинках, хватаюсь за кого-то из друзей и остаюсь на ногах. Это февраль, самый мерзкий месяц в Питере, но мы уехали на выходные к Ладоге и сняли домик с камином. На прогулке мы мокнем, мерзнем, строим планы на вечер – горячий душ, виски, настолка, – на лето и на следующий год, уже и не помню какой.

Настя говорит, что духи «Русский музей» и правда пахнут масляной краской, и предлагает мне понюхать. Я вздрагиваю, прячу в карман бумажку с ароматом Монрепо, тру нос и на всякий случай проверяю, нет ли под ним соплей, а под глазами слёз. Лицо горячее, но сухое. Я послушно беру бумажку, пропитанную «Русским музеем», и соглашаюсь: пахнет краской. Беру пробник «Парка Монрепо» и иду оплачивать.

Девушка на кассе говорит, что это ее любимый аромат, а сам парк – любимое место для прогулок в окрестностях Питера. Я еще не была в Монрепо после реконструкции, так что спрашиваю: как там теперь, не испортили? Не сделали слишком упорядоченно и торжественно, как в Петергофе? Она считает, что все не так уж плохо, а если свернуть с центральной дорожки в лес, так и вообще как раньше. Карта или наличка? Карта.

Я подношу телефон к терминалу, но он не срабатывает. Извиняюсь, лезу в рюкзак за российской карточкой.

– Вы долго еще здесь?

Вздрагиваю. Почему она так уверена, что я не живу в Петербурге? Apple Pay меня выдал? Или я сказала что-то, пока болтала с подругами? Да нет, мы не обсуждали ничего, кроме ароматов.

Я отвечаю, что живу здесь – на Ваське, рядом с «Эрартой». Мы немного болтаем о преимуществах Васильевского острова, и напоследок она советует все-таки съездить в Монрепо. Обязательно, обещаю я. Съезжу в конце сентября, осенью там особенно красиво.