Мы с Настей готовим грушевый пирог. Она взбивает крем, кругами раскладывает по форме полоски слоеного теста, а я режу груши и камамбер, иногда съедаю по кусочку того и другого. Давно не ела таких вкусных груш: мягкие, чуть переспевшие, растворяются на языке и растекаются по пальцам. Их осталось два тазика – остальные Настя еще до моего приезда успела порезать и заморозить в маленьких аккуратных зип-пакетах или превратить в густой джем с розмарином. Крошечную баночку джема – до ста миллилитров, чтобы довезти до Новосибирска в ручной клади, – я заберу с собой.

В грушевом безумии виновата Лина: она снимала рекламу для пивоварни, которая решила добавить в ассортимент пуаре, но их закупщики слегка ошиблись в расчетах и теперь продавали лишние груши по тысяче рублей за ящик. В ящике, если что, восемнадцать килограммов. Большинство моих друзей не смогли устоять, но груши оказались очень спелые, так что их нужно было съесть или заготовить максимум за неделю. Теперь к уничтожению груш подключилась и я: за полтора часа съела уже три штуки, не считая кусочков.

Настя спрашивает, какие у меня планы на ближайшие пять дней в Питере. Так, посмотрим. Встретиться со всеми друзьями, выпить кофе с бывшей коллегой, съездить в какой-нибудь красивый пригород, выбраться в Орехово и искупаться в озере, созвониться и встретиться в своей квартире с арендаторкой, которая перестала платить, на всякий случай написать доверенность на риелтора. Да, и заказать носки на каком-нибудь маркетплейсе, желательно прямо сейчас. Меня подташнивает – то ли от количества дел, то ли от недосыпа. Я заканчиваю резать камамбер и предлагаю сварить кофе. Пока греется чайник, съедаю еще одну грушу.

Как здорово гостить у людей с ящиком груш, говорю я Насте, и она смеется. Когда я на минуту представляю, что это я – человек с ящиком груш, меня накрывает паника. Я вижу в ускоренной съемке, как они портятся, расплываются коричневой жижей, покрываются бело-бирюзовой плесенью. Вытекший сок высыхает, на него, как на специальную ленту-ловушку, налипают мухи, пахнет брожением и разложением.

Или нет: я все-таки нашла в себе силы нарезать и заморозить почти половину. Конечно, я не смогла бы испечь пирог – у нас нет духовки, но я бы тоже нагуглила рецепт джема и сварила его под хорошую аудиокнигу. Через месяц я бы разморозила кусочки или открыла баночку и ела бы джем с сырниками. Если только нам не пришлось бы срочно съехать с квартиры, а то и перебраться в другой город или страну.

– Чайник вскипел, – сообщает Настя и вдруг хмурится: – У тебя вся шея красная, дать таблетку от аллергии?

Рука дергается к шее – шея горячая и немного чешется. Теперь я замечаю, что коленка тоже чешется и запястье.

Это началось еще утром, во время прогулки. Кожа краснела и чесалась, и я решила, что во всем виноваты местные комары – отвыкла от них за полтора года. Правда, покраснения появлялись и там, где не было никаких укусов, но они быстро проходили, чтобы через полчаса вылезти где-то еще.

Выпиваю таблетку и иду в туалет, смотрю в зеркало. Узоры на мне напоминают картины супрематистов. На коже проступают красные полосы, разбрызгивают вокруг себя небольшие штрихи и точки. Розовые пятна разных форм и размеров сливаются друг с другом, а посреди самых больших вдруг всплывают светлые островки здоровой кожи. С возвращением домой, шепчу я одними губами. Вот уж спасибо. Я держу руки под холодной водой, чтобы приложить их к пятнам на лице и шее. Становится лучше, по крайней мере на время.

Настя ставит пирог в духовку, я варю кофе, и мы с чашками в руках перебираемся в комнату. Женя заканчивает работать и присоединяется к нам, к концу первой чашки звонит домофон – приходят Лина с Ником. Я обнимаю их в коридоре, смеюсь, болтаю, но фоном продолжаю думать о грушах. Они сидят у меня в голове, показывают двадцать пятым кадром свои коричневые бока, пахнут кисловато-сладко, мерцают на границе сознания со звуком сломанной галогенной лампы. Хоррор какой-то.

Что со мной, откуда эта тревога? Не могу позволить себе ящик груш? Но я ведь и не хочу, я вообще не люблю готовить. Да и почему не могу, в конце-то концов? Вернусь в Тбилиси, поеду на рынок и куплю хоть два ящика! Забью грушами всю морозилку и не съеду с квартиры, пока их не съем, – пусть только попробуют меня оттуда выселить. Я мысленно открываю морозилку в тбилисской квартире: всё в порядке, место там есть. Открываю морозилку на нашей питерской кухне, тяну на себя верхний ящик. В нем лежит колбаска ароматного сливочного масла с жареным луком, травами и чесноком – его приготовил Тёма, чтобы добавлять в гарниры. Одну такую мы уже съели, новой хватило бы еще на несколько месяцев. Рядом с маслом лежат пакеты стручковой фасоли, хвостики от петрушки и укропа – кулинарный блогер на ютубе советовал добавлять их в бульон. Во втором ящике – остатки пельменей и блинчиков и самые вкусные магазинные сырники: почти без муки, сплошной творог, воздушный и однородный. Я запекала их в духовке и ела со сметаной, а Тёма поливал клубничным вареньем. Варенье, кстати, там же, в холодильнике, рядом с соусами и маринованными корнишонами. Я была слишком занята, когда готовилась к отъезду, оставила холодильник на последний день и, как и ожидала, не успела его разобрать. Уже решила все выкинуть, хоть и было очень жалко, но меня спасла Настя: что-то забрала домой, а что-то выбросила сама, я даже не смотрела.

Нет, в Тбилиси я не поеду на рынок и не куплю груши. И там, кстати, тоже пора разобрать холодильник. Выкину все лишнее, помою стеклянные полки и пластиковые ящики, и он станет чистым, свободным и легким – и сама я тоже, и никакие груши больше не смогут меня напугать.

Кажется, меня отпускает: исчезли гниль и плесень на границе сознания, как и забитые доверху морозилки. Чешусь тоже намного меньше – видимо, сработала таблетка. Теперь я могу быть полностью здесь, в Питере, слушать друзей и гладить собаку.

Лина рассказывает, как они с Ником сплавлялись на байдарках, попали в сильный шторм и едва успели выбраться на берег. Укрылись в какой-то заброшенной избушке и – вишенка на торте – умудрились вызвать туда «Яндекс. Такси», а таксист, что еще удивительнее, приехал буквально минут через пять.

Я вспоминаю ураган в Батуми: мы неторопливо шли на концерт вдоль моря, когда вдруг налетел ветер и люди почему-то побежали искать укрытие. Мы на всякий случай последовали за ними, и вовремя: ветер так разошелся, что на открытом пространстве нас если бы не унесло, то точно ударило бы по голове летящей мусоркой или оторванной веткой. Вызвать такси не получилось, так что до клуба мы добирались пешком, прижимаясь к стенам зданий. Я рассказываю друзьям, что в одном из таких ураганов погибли два ребенка: они прыгали на батуте, и вместе с батутом их унесло в море. В Батуми легко умереть как-нибудь нелепо. Я спохватываюсь, что зря упоминаю такие ужасы, если хочу, чтобы друзья приехали к нам в гости, но поздно.

– А мне недавно приснилось, – говорит Женя, – что Славка и Чешка почему-то живут у вас с Тёмой в Грузии, а я про это забыл. И вот мне звонит Тёма и начинает аккуратно выяснять, когда мы уже собираемся их забрать.

Славка – собака Жени и Насти, Чешка – кошка, обе прожили долго и умерли несколько лет назад. Я сама будто узнаю этот сон. Грузия – по ту сторону границы, Тридесятое царство, в которое можно попасть, только если скажешь правильные слова Бабе-яге и не сгинешь в Темном лесу. Или если умрешь. Недавно я написала целую повесть, которая началась с этого образа: государственная граница России показалась мне границей между миром живых и миром мертвых, только вот невозможно понять, где какой. Я тогда как раз дочитала Проппа и узнала рецепты древних, как притвориться мертвецом, как спрятать от потусторонних обитателей вонь живого тела, чтобы нелегально проникнуть в их мир. Оказывается, похожие мысли гуляют по снам моих друзей.

– Странно, – продолжает Женя, – что умерших животных и уехавших друзей мой мозг поместил рядом.

А я хочу ответить, что нет, вовсе не странно, хочу рассказать о своих мыслях и своем тексте, но в бокалах у всех пусто, закончилась первая бутылка вина из грузинского дьюти-фри, пора открывать вторую. Я приношу ее из холодильника, ищу штопор, нахваливаю янтарные вина из Кахетии и открыточный городок Сигнахи с ресторанами при винодельнях. Вспоминаю крепость над Алазанской долиной, центральную площадь и узкие улочки с бродячими кошками и собаками. Вижу среди них бело-рыжую колли и кошку черепахового окраса. Привет, Славка. Привет, Чешка.

У Насти звенит таймер, и она уходит на кухню за грушевым пирогом. Я разливаю вино – потусторонний напиток, рожденный из грузинской земли. Одно из условий попадания в мир мертвых – отведать их пищи. Тогда человек сам станет духом и уже не сможет вернуться, но разве это важно? Может быть, я и есть Баба-яга? Я пою друзей вином, кормлю чурчхелой, слушаю их истории и надеюсь, что рано или поздно они уедут вслед за мной – или хотя бы заглянут ненадолго, а там кто знает. Настя протягивает мне тарелку с пирогом и шариком мороженого, я говорю «спасибо» и отламываю вилкой кусочек. А может, наоборот: я – Иван, и это я стою сейчас на пороге?

– Как там вообще у вас в Грузии? – спрашивает Женя. – Ну, кроме того, что горы офигенно красивые.

Подожди, Яга, думаю я, поднося вилку ко рту. Ты прежде напои-накорми, да после про вести и спрашивай. Я съедаю кусок пирога, закусываю мороженым. Слоеное тесто хрустит и крошится, груша потеряла форму и сгустилась, превратилась почти в повидло. Сладкое мороженое смешивается со слегка соленым камамбером, холодное с теплым, жидкое с твердым. Очень вкусно. Я отламываю еще, с набитым ртом хвалю пирог и начинаю рассказывать.