Могилы старообрядцев точно такие, как их описывала бабушка: деревянные кресты на заросших травой холмиках, без фотографий, дат и имен. У дяди Феди, моего двоюродного дедушки, крест покосился и почти упал. Мама просит водителя, с которым мы приехали на кладбище, помочь нам вытащить крест из земли и положить плашмя, как у бабы Кати.

Разобравшись с крестом, мы с мамой вырываем самую высокую сухую траву, мама обходит обе могилы по кругу и молится, а я сохраняю геолокации. Но погрешность GPS слишком большая, чтобы опознать безымянную могилу, и мне нужен дополнительный ориентир: фотографии редких памятников с портретами и именами, деревьев, тропинок. Возможно, когда-то эти опознавательные знаки мне пригодятся.

Мама продолжает молиться, а я неторопливо обхожу маленькое кладбище. Мы здесь одни, на километры вокруг не видно ни домов, ни других машин, ни коров, никаких живых существ, кроме бабочек и кузнечиков – они плотно заполняют стрекотом тишину и выскакивают из-под ног, пока я бреду по желтоватой некошеной траве. Больше ничто не движется: не течет вода, не качаются ветки одинокой сосны, на выцветшем небе нет облаков, которые могли бы плыть, на ходу меняя форму. Здесь только мы, мертвецы, горы и палящее солнце над головой. Давно мне не было так спокойно.

Окружающий пейзаж чем-то напоминает пустыню, где я никогда не была. «Уйти в пустыню» – так называли свое отшельничество глубоко верующие старообрядцы, которые перебирались жить в уединенные заимки в верховье Енисея. В пустыню ушел не только мой прадед Василий, но и, намного раньше, его отец Клементий с двумя дочерьми. Оставили всё, что имели, в мирской жизни, чтобы до самой смерти замаливать грехи и идти к Богу. Жена Клементия с тех пор одна воспитывала сыновей и вела хозяйство, а на Клементия очень злилась: говорила, что пьяница он был и бабник, да и от мира ушел не из великой набожности, а чтобы скрыться от ревнивого мужа очередной любовницы. Ни дочерей, ни мужа она никогда больше не увидит – уже тогда они все равно что умерли.

* * *

Для Степаниды и Февронии, дочерей Клементия, время остановилось, едва успев начаться. Степаниде было семнадцать, Февронии и вовсе двенадцать, когда отец накрыл их в монашки[21].

Степанида хотела выйти замуж за любимого мужчину, но старшие не позволили. Влюбленные поклялись, что уйдут в пустыню, но другим себя не отдадут, и оба сдержали клятву.

Феврония еще девочкой тяжело заболела, родители думали, что не выживет. Тогда-то ее и накрыли, чтобы умерла, служа Богу, и попала в рай. Спросили ее согласия: дочь была не против. Но она не умерла.

Так появились матушка Севастиана и матушка Феофания. Их отец, в служении отец Кастор, попрощался с женой и сыновьями-подростками, собрал самое необходимое и вместе с дочерьми пошел вверх по течению, в горы, все дальше и дальше.

Через несколько лет начнется Великая Отечественная, русских мужчин мобилизуют, Василия, старшего сына, призовут в трудармию. Служить он будет где-то под Кемеровом, а после ему шестнадцать дней придется идти пешком, чтобы вернуться домой. Еще больше староверов уйдет в тайгу: одни, как отец Кастор, чтобы не поддаться мирским соблазнам, другие – чтобы избежать тюрьмы, не попасть в руки антихристовой власти. Кто-то уйдет еще дальше, сразу в смерть – запрется вместе с семьей в горящем доме, замерзнет в зимнем лесу, предрекая скорый конец света. Тува станет частью Советского Союза, в республику хлынет волна новых переселенцев из других советских регионов, а тувинцам придется приспособиться под чужаков, выучить их язык, бросить юрты и перебраться в такие же, как у тех, деревянные дома с дворами и огородами. В этих домах зажгутся первые лампочки, откроется первая тувинская школа. А отец Кастор и его дочери продолжат молиться, освещая святые тексты дымящими жировушками, будут всё так же работать в огороде, печь хлеб и набирать для него речную воду.

Знали они, что происходит в мире, за рекой, далеко внизу? Все-таки изредка давала о себе знать тонкая нить родства – приезжали сыновья, однажды добралась до заимки внучка Клементия, моя бабушка, но с дедом и тетками ей было скучно: старики, что с них взять, только и умели, что поучать молоденькую девушку, а сами ничего про ее жизнь не понимали. Хотели они знать, что происходит в мирской жизни? Было ли это хоть чуточку важно?

Если бы к заимке глубоко в тайге можно было применить категорию времени – нашего времени, которое течет слева направо и никак иначе, – я бы закончила рассказ тем, что отец Кастор, матушка Севастиана и матушка Феофания прожили еще много лет, прежде чем их тела похоронили там же, на высоком берегу рядом с домом. Позже к ним присоединился младший сын отца Кастора Самсон – это он тридцать пять лет назад крестил меня в подогретой купели. А за ним и старший, Василий. Он сам выкопал себе могилу и лег рядом, когда пришел его час.

* * *

Вечер, скоро закат, я сижу на корточках у реки и вылавливаю из ледяной воды камушки. Предыдущий был слишком большой, следующий – кривой, а это и вовсе не камень, а осколок бутылки, выглаженный течением. Бросаю камни и кусок стекла обратно в реку и жду, когда согреются пальцы, чтобы продолжить поиски.

Должна ли я что-то почувствовать, как-то опознать свой камень среди других? Или подойдет любой, и только потом, от моих прикосновений и мыслей, от взглядов и окуриваний артышем он станет особенным? На этот счет инструкций не было.

Полчаса назад у входа в новый культурный центр мы с мамой разговорились с двумя тувинскими женщинами. Обе были одеты в длинные атласные рубашки с высокими воротниками и легкие брюки в цвет – наряд, напоминающий вьетнамский аозай, только с короткими рукавами. Пока мама объясняла, что она здесь выросла, а меня в детстве каждое лето возила к бабушке, я разглядывала набивной узор и вышивку на рубашке старшей женщины. Узел счастья золотом на бирюзовом шелке. Я задумалась: а можно ли носить такую рубашку с джинсами? А с юбкой макси? С кроссовками? А можно… нет, мне, конечно, нельзя.

Еще в Кызыле Татьяна показала мне инстаграм[22] молодой тувинской дизайнерки, которая шьет одежду с элементами национального костюма – от слегка стилизованных рубашек с воротниками-стойками до традиционных мужских халатов, которые вряд ли носят в повседневной жизни. Я долго разглядывала фотографии двух национальных платьев и жилета из плотного шелка, таких азиатских, что я со своим славянским лицом выглядела бы в них неприлично. И все равно подписалась на ее аккаунт, чтобы смотреть и завидовать, а перед сном полистала инстаграм[23] уже русской дизайнерки, которая тоже переосмысляет силуэты и узоры традиционного костюма. Представляла себя в широкой белой блузе с красным орнаментом почти на весь рукав, хотя знала, что и ее надеть не решусь. Можно ли носить такую откровенно русскую одежду сейчас, тем более в другой стране, тем более в Грузии, и никого не задеть? Есть ли хоть какой-то символ, с которым я могу связать себя без вопросов и сомнений?

Наверное, лицо у меня в ту минуту было грустное и потерянное, потому что старшая женщина в красивой рубашке прикоснулась к моему плечу, улыбнулась по-матерински и посоветовала увезти с собой камушек из Енисея, чтобы сила родной земли и воды поддерживала меня, где бы я ни оказалась. А еще лучше – взять веточку артыша и время от времени окуривать камень его дымом: он отгонит злых духов и призовет духов-защитников, которые напитают мой камушек своей силой. Она рассказала, в каком магазине можно купить артыш – ароматное растение, которым, по словам мамы, русские женщины испокон веков окуривали комнату, чтобы младенцы лучше спали. У меня он уже был, купила несколько веточек на ярмарке в Кызыле. Я поблагодарила женщину, рассказала ей, как мы попали на празднование Наадыма и как меня впечатлили юрты. После этого мы разошлись, и я спустилась к реке, к ближайшему заросшему кустами берегу прямо за культурным центром, чтобы найти там свой камень.

Я снова опускаю руку в воду, трогаю камушки, выбираю, а в ушах звучат ее слова. Сила родной земли. Духи-защитники. Она ни секунды не сомневалась, что у меня, русской женщины, которая и родилась-то не здесь, есть духи-защитники, и не сомневалась, что я имею право считать эту землю родной. Сама я до сих пор в этом не уверена, но что-то во мне распуталось от ее слов, и дышать стало немного легче.

Камушек, который я в конце концов вытаскиваю из воды, вполне обычный. Кривая пирамидка с треугольным основанием, черная, с серыми щербинками и глубокими царапинами. Вытираю его о край футболки и убираю в карман. Он маленький и легкий, совсем не ощущается в кармане тонких штанов, так что я то и дело проверяю, не потеряла ли. Скоро он переместится в мой рюкзак и пролетит тысячи километров. Может быть, я окуну его в Черное море, чтобы забрал с собой немного соли. Или даже в Неву и в озеро на даче под Новосибирском, если когда-нибудь снова туда приеду.

Мой камушек – часть тувинской земли, часть Малого Енисея, Каа-Хема, который зарождается в горах недалеко от заимки моего прапрадеда и пересекает Сарыг-Сеп, чтобы в Кызыле, в центре Азии, слиться со старшим братом Бий-Хемом. Затем уже просто Енисей, Улуг-Хем, отправится дальше к Северному Ледовитому океану, а мы с камушком улетим на юг.