Стол прабабушки Александры накрыт клеенчатой скатертью в клетку, ножки окрашены красно-коричневой половой краской. Он высокий: чтобы работать за ним с продавленного дивана, мне приходится подкладывать сразу две подушки.

С виду – стол как стол, самый обычный, но бабушка упоминала, что у него долгая история. Александра, дедушкина мать, годами кормила за ним гостей: и родню, и соседей, и местных знаменитостей, и простых путешественников. После ее смерти стол остался у дедушки с бабушкой. Сколько себя помню, он стоял на закрытой веранде под такой же клеенкой. Летом бабушка раскладывала на нем газеты и сушила календулу, горох, укроп, листья смородины и черемуху, которую позже перемалывала в терпкую муку и добавляла в бисквиты. С тех пор стол пах для меня сухими травами, ягодами и цветами. Рядом с ним как будто становилось темнее и прохладнее: окна нашей веранды с одной стороны заросли бешеным огурцом, а с другой прятались в тени старой черемухи, и солнцу толком не удавалось ни осветить ее, ни прогреть. Когда на столе ничего не сушилось, он быстро обрастал всяким барахлом: мои игрушки и книги валялись рядом с дедушкиной фляжкой и мамиными темными очками, сверху кто-то бросал куртку или кепку, а с краю кое-как умещался тазик с помидорами для салата.

Ровно десять лет назад бабушка продала дом и уехала в Новосибирск, а стол прабабки Александры забрала Анастасия Георгиевна. Теперь он стоит на летней кухне, пустой, освещаемый солнцем из широкого окна. Я ухожу сюда на рабочие созвоны, пишу заметки для повести. Сегодня я хорошо подготовилась: слева от ноутбука лежит телефон, справа – мышка, стакан воды из скважины, блюдце с ломтем еще теплого хлеба и сушеным мясом. Могу сидеть так хоть до самого вечера.

Мясо мама купила у соседей, сразу побольше, чтобы часть я могла увезти с собой в Грузию. У него вкус из детства – соленый, чуть островатый. На вид оно совсем не похоже на красивое вяленое мясо из магазинов и пивных баров: это не полупрозрачные слайсы с обсыпкой из специй по краям и не тонкая соломка на модном блюде из черного сланца – у сарыг-сепского мяса темно-коричневый цвет и сухая волокнистая текстура, его нельзя откусить, можно только посасывать, пока не размякнет, и по-звериному рвать зубами. Странно, что маленькой я ела его с удовольствием. Я вообще не особо любила мясо, даже из пельменей выковыривала серые мясные шарики, чтобы съесть одно тесто, но от сушеных кусочков из рук дедушки никогда не отказывалась.

Недавно бабушка рассказала мне, как его готовили. По шагам: от забоя свиньи или коровы до сушки вымоченных в соленой воде лоскутов. Заготовка мяса – кровавая история, но почему-то, слушая бабушку, я не испытывала ни ужаса, ни брезгливости, ее рассказ звучал естественно и красиво. Лед кололи в феврале и укрывали соломой, чтобы хранить продукты, когда потеплеет. Кедровые орехи собирали весной. В ноябре забивали бычков.

Сушеное мясо получается сытным и хранится очень долго. А значит, если есть его совсем понемногу, еще год или даже два я смогу время от времени превращаться в ту маленькую Алёнку, которая сидела с дедушкой на крыльце, молчала и наблюдала, как в закатном свете дым от его сигареты поднимается к крыше.

Я отрываю кусок мяса, закусываю хлебной корочкой – тоже правильной, тоже из детства, – и отгибаю скатерть. Столешница под ней, как и ножки, покрыта половой краской, вся в неровностях и подтеках. Закрываю глаза и снова вспоминаю нашу веранду. Ключи от сарая и дедушкины сигареты на подоконнике. Его прокуренная штормовка. Грязные галоши на вязаном коврике у двери. Я пытаюсь протолкнуться дальше, назад во времени, к Александре, но не могу – нет ключа. Слишком мало о ней знаю и совсем ее не чувствую. От стола никакого толку – он весь про бабушку, дедушку и наш старый дом. Но что-то должно быть, хоть какая-то связь.

Вот, например, хлеб. Мне говорили, что Александра пекла вкусный хлеб, и у меня как раз остался последний кусочек. Я его нюхаю, глажу твердую гладкую корочку и слегка влажную мякоть, всю в дырках. Как выглядел хлеб Александры? Чем он пах? Доедаю кусок, слышу его хруст на зубах, чувствую вкус. Хлеб Александры, конечно, был другим, но его я никогда не попробую, так пусть будет этот. Как если бы это она только что достала хлеб из печи и поставила на стол.

За этим столом я была бы гостьей, из тех, что остановятся на одну-две ночи и поедут дальше. Александра накормила бы меня и расспросила о моих странствиях, а я бы вежливо отвечала, но о ней самой так ничего бы толком и не узнала – я никогда не умела вызывать на откровенность случайных знакомых. Но я бы точно увезла с собой вкусы и запахи, знала бы, тепло ли в ее доме, светло ли, тихо ли там по ночам. Мне бы хватило. Сейчас я могу раздобыть только истории, а ощущения – додумать или вытащить из настоящего и наклеить поверх. Собрать мою личную Александру из обрывков, как коллаж. У нее будет чужое тело, позаимствованное из музейной фотографии, а вот лицо – настоящее, из семейного альбома. На голове – платок, который я вырежу из куска ситца, забытого в сундуке. В руках она будет держать буханку хлеба, сделанного из куска настоящей корочки, а где-то с краю ее портрета я привяжу листья смородины, цветок календулы и веточку сушеной черемухи – для аромата.

Когда на крыльцо выходит Анастасия Георгиевна, я закрываю ноутбук и выскакиваю из летней кухни. Для начала мне нужны хотя бы слова. Анастасия Георгиевна садится на стул у двери, ставит к стене две трости, без которых уже не ходит, и рассказывает о матери. О ее родителях-староверах и первом муже, охотнике Сергее. О ее гостеприимном доме и о единственном в ее жизни путешествии.

* * *

В истории Александры и Сергея много крови. Мне неловко использовать такой очевидный образ, но он возвращается раз за разом – через слова Анастасии Георгиевны, мои заметки, цвета и звуки.

Сергей был охотником из высокогорной Тоджи (хруст снега под осторожными шагами, хлопают крылья, с опозданием бьет по ушам выстрел, но все уже случилось – течет сквозь перья пахучая, темная). Кто-то ему нашептал, что есть в Знаменке красивая девушка Александра. Туда Сергей и пошел – смотреть, знакомиться.

Ему было чуть за двадцать, Александре – четырнадцать. Они друг другу понравились и решили жениться. Дальше все как положено: сосватался, дождался, пока она повзрослеет, через два года сыграли свадьбу (венчались по староверским обычаям, гости напились еще засветло, хоть и грех, отправили молодоженов в дом, улюлюкали, принюхивались, ждали красного, требовали ее рубашку, вывесили, кричали, хлопали его по плечу, пили; пятна на ткани расплылись давленой клюквой, смазались цветным огоньком в пьяных глазах; они останутся, как ни замачивай, не смоются дегтярным мылом, не забудутся).

Поселились в Знаменке на главной улице, протянутой вдоль Енисея. Выше в горах на берегу тонкого быстрого Дерзига разводили маралов. В конце весны среза́ли панты, выпускали из них кровь, продавали на ванны и снадобья.

Сергей срубил лес и построил дом – крепкий пятистенок, просторный и теплый (в нем не умрет, не состарится – будут другие люди, другой мужчина, чужие дети). Заложили печь, завели хозяйство, родили дочку – та не прожила и года. Погоревали, помолились, родили трех сыновей – раз в три года по сыну. А там, далеко, в России, тем временем случилась революция. Пришли красные, тувинцы были с ними заодно.

И Сергей, и Александра выросли в старообрядческих семьях. Их предки уходили всё дальше на восток, чтоб оставили их в покое, но все равно верили: царская власть – от Бога. Другое дело – красные, антихристовы отродья, что огнем и мечом насаждали свою неправедную власть. Мужчины-староверы бежали в тайгу от тюрьмы и смерти, но от веры не отрекались. Сергей в тайге и умер, истек кровью (зима была или лето? таял ли снег под раной? пекло ли, подмораживало? остался ли след на белом, пятно, как от давленой клюквы, или земля ее всю проглотила?). Подстрелили тувинцы, у которых он украл лошадь. И рана-то не смертельная, да некому было его спасти.

Александра прожила в построенном им пятистенке еще сорок лет. Кто-то слышал, как стреляли, видел Сергея издалека раненым, но никто не видел мертвым, и долго еще Александра его ждала, мечтала, как он откроет однажды дверь, которую сам когда-то и выстрогал. Через много лет Анастасия Георгиевна, дочь от другого мужа, скажет мне, что до последнего дня мать не могла забыть своего Сергушу и часто гадала, как сложилась бы ее жизнь, если бы он вернулся.

* * *

Домá в Сарыг-Сепе, по крайней мере бо́льшая их часть, – это один дом, скопированный сотни раз.

Правда, в доме Марины, бывшей соседки, у которой мы сейчас пьем чай, эту типовую планировку так сразу и не опознаешь. Веранду она расширила, деревянные стены в ней заменила на пенобетон и превратила в просторную кухню и ванную комнату с душем и унитазом, а из старой кухни сделала комнату сыну. Такие перестройки в Сарыг-Сепе – обычное дело для всех, кому хватает денег, а денег на это нужно немало. У тех, кто победнее, и у стариков комнаты, веранды, бани и летние кухни остаются на прежних местах, но и у них часто уже есть водопровод, интернет, спутниковые тарелки и пластиковые окна.

Я вдруг понимаю, что мы с Тёмой не перестраивали под себя ни один дом, разве что клеили новые обои. Наоборот, это мы меняли привычки и перестраивались под каждую новую квартиру, город, страну. Я болтаю с дочерью Марины, доедаю торт и закусываю свежей смородиной, а сама пытаюсь подсчитать, в каком количестве квартир успела пожить. Пять в детстве, одна из них не квартира даже, а комната в огромной коммуналке на восемь семей, где в дверь регулярно ломился пьяный муж одной из соседок, только что вернувшийся из тюрьмы. Тогда еще не брали ипотеку, и мама с папой шли к своей трехкомнатной хрущевке поэтапно, прибавляя в лучшем случае по комнате за один переезд. Еще в моей жизни было по три квартиры в Питере и в Грузии – итого одиннадцать, не считая бабушкиного дома здесь, в Сарыг-Сепе.

В гостях мы с мамой уже засиделись: успели выпить по три чашки чая, доесть торт, поиграть с котенком, посплетничать о бывшем муже Марины и обсудить планы ее дочери Али поступить в институт в Новосибирске. Я мою посуду, Марина на прощание собирает мне пакет свежей смородины – говорит, хороший в этом году урожай, некуда девать. Утром такой же пакетик, только с малиной, нам вручила тетя Зина, мать маминой подруги. Для меня это новый уровень щедрости: могу понять, когда гостям дарят груши с пивоварни или кабачки с дачи, но садовые ягоды? Я искренне благодарю Марину. Она провожает нас на улицу мимо цепной собаки, и я второй раз за день разглядываю наш бывший дом.

Новая хозяйка тоже построила вместо веранды теплую комнату из бетона, заменила деревянные окна с наличниками на пластиковые, а потрескавшийся шифер на крыше – на блестящую металлочерепицу. На первый взгляд, от нашего дома остались только стены да подгнивший зеленый забор – до него, видимо, дело пока не дошло. Мама спрашивает, скучаю ли я по бабушкиному дому, но мне сложно ответить. Здесь, прямо перед ним, кажется, что нет – слишком уж он изменился. Но если закрыть глаза, услышать звон велосипеда на кочках где-то в конце переулка, запах дыма из чьей-то бани и подсохших коровьих лепешек на дороге – тогда да, конечно, скучаю.

Продажа этого дома стала первой в моей жизни настоящей потерей. За четыре года до этого умерла бабушка со стороны папы, за полгода – дедушка, мамин отец. Но и бабушка, и дедушка задолго до смерти пережили тяжелые инсульты, и болезнь изменила их до неузнаваемости. Я не могла их тогда оплакать – вот же они, живые, – но и связи больше не чувствовала, так что потом их смерти не задели меня так, как могли бы. Оба они умерли дважды, но каждый раз как-то половинчато, не всерьез.

Другое дело дом. Мама с тетей и бабушкой долго разбирали вещи, показывали его покупателям, сомневались, какую ставить цену. Наконец оформили документы на продажу, и бабушка уехала в Новосибирск. Было очевидно, что это по-настоящему и навсегда. Я уже никогда не проснусь на продавленной сетчатой кровати от крика петуха, чтобы повертеться минут пять и снова уснуть. Не залезу по приставной лестнице на крышу этого дома и не увижу оттуда горы. Не наемся черемухи с самых верхних веток, не пройдусь босиком по траве во дворе, такой прохладной после раскаленного крыльца. Не закрою скрипящую дверь на крючок, после того как до головокружения насмотрюсь на яркие деревенские звезды.

В феврале 2021-го на курсах писательского мастерства я получила задание: написать короткий рассказ о том, по кому или чему я скучаю больше всего, о своей главной потере. У меня получился милый сентиментальный текст про бабушкин дом, и я с облегчением обнаружила, что, кажется, ничего больнее, чем его продажа, со мной пока не случалось. Повезло мне. Через месяц я узнаю, что у папы рак в четвертой стадии, через год все мои планы разобьются о войну, через полтора года я сдам свою любимую квартиру чужим людям и уеду в Грузию. И все эти потери будут ощущаться одинаково: как будто жесткий ластик стирает наброски будущего, которое я рисовала в голове, треплет и рвет бумагу, размазывает пятнами карандаш и оставляет меня с грязными ошметками. Давай, пробуй еще раз.

Пока мы не торопясь возвращаемся к Анастасии Георгиевне, я отвечаю маме, что очень скучаю по бабушкиному дому. На кухне кладу пакет со смородиной на большую дровяную печь, летом холодную, завариваю чай в пакетике и выхожу с кружкой на крыльцо. В голове пусто, я хочу помолчать и хорошенько разглядеть вон то облако, плывущее над горой.

* * *

У бабушки на кухне было три печки. На газовой варили и жарили, но духовкой не пользовались, хранили в ней хлеб и булочки. В электрической, наоборот, всё больше пекли, а конфорки включали редко – очень уж медленно они нагревались. Дровяную печь летом почти и не разжигали, только топили дом в холода и вот тогда уже кипятили на ней чайник и варили суп. А в последние годы на кухне появилась еще и микроволновка. Получается, печек стало уже четыре.

В раннем детстве я думала, что бабушкина дровяная печь, которая занимала почти четверть кухни и выглядела очень внушительно, это и есть та самая русская печь из сказок. Правда, я никак не могла разобраться, как на ней лежать и куда нужно было засунуть горшочек, чтобы приготовить еду. Позже узнала, что с русской печкой она имела мало общего – настоящую русскую печь я видела только у бабы Кати, но сама баба Катя уже не могла на ней готовить и при мне ни разу ее не топила.

Но даже у бабы Кати, как рассказала мне недавно бабушка, печь была уже не такая, как в старину, небольшая, усовершенствованная, с конфорками. Настоящая печь из сказки стояла дома у другой прабабки, Александры.

Печь была такая огромная, что на ней спали сразу по четыре взрослых человека. Внутри хватало места, чтобы наготовить пирогов человек так на двадцать, а если и этого было мало, разжигали еще одну печку, маленькую железную, – она быстро грелась и быстро остывала.

Русскую печь Александры заложил еще Сергей вместе с домом: собрал деревянный каркас, плотно-плотно забил глиной и обжег, чтобы дерево сгорело, а глина затвердела намертво. Эту печь топили шестьдесят лет, а когда сносили дом, она одна осталась стоять среди разрушенных стен, и ничто ее не брало – ни простой лом, ни чугунный шар на советском экскаваторе.

* * *

В Сарыг-Сепе очень долго не было ни гостиниц, ни ресторанов – приезжие столовались у прабабки Александры и спали там же. Ее семья никогда не ночевала одна. Лавок и кроватей вечно недоставало, так что дети и гости располагались где придется: повезло, если на печке, не повезло – так прямо на полу. Никто не жаловался, на лучшее и не рассчитывали. А гостей Александра любила, кормила вкусно, берегла для них лучшее: Анастасия Георгиевна до сих пор помнит, как мать запрещала детям брать из погреба варенье – нельзя, говорила, это для гостей.

За ее столом сидели русские и тувинцы, бойцы и работяги, художники, поэты и сам Салчак Тока – бессменный руководитель Тувы, которого Александра знала с детства, хотя и не близко. У нее останавливались по дороге и после дороги. Столовался у нее и прадед Георгий, пришлый южанин, который позже станет ее вторым мужем.

В жизни самой Александры путешествие было всего одно – в Тоджу, на допрос к красным комиссарам. Сто восемьдесят километров туда, сто восемьдесят обратно, пешком, сквозь снег и Гражданскую войну, по едва проходимым горным тропам. Она оставила дома грудного ребенка и еще двух постарше и отправилась в путь одна. Шла ночами – так безопаснее. Останавливалась в лесных хижинах охотников, каа-хемских и тоджинских, таких же, каким был ее Сергуша. Встречалась она с ними – или находила пустые дома и вечером отправлялась дальше, не произнеся ни слова? Подвез ли ее кто-нибудь на телеге, накормил ли ужином, как она кормила других странников? О чем она думала? Что у нее болело, по чему она скучала больше всего?

Дружила Александра с белогвардейскими партизанами, но кормила всех. Однажды у нее столовалась группа красноармейцев, они хорошенько наелись, выпили и наговорили лишнего. Через два дня попали в засаду, погибли все до единого. Белые знали, где их ждать, и знали когда.

В память о красноармейцах поставят стелу, Александру вызовут на допрос. Я не знаю, зачем она туда пошла. Что ей пообещали, чем угрожали? Был ли у нее запасной план, боялась ли она, что не вернется? Тогда бы не родились дедушка, и мама, и я. Было бы кому рассказать историю Александры? Не знаю. Но она вернулась.

Александра пекла очень вкусный хлеб. Носила колхозникам прямо в поле, вечером кормила их у себя дома. Как-то она примирилась с советской властью. А может, считала, что хлеб – право каждого, кто работает, во что бы он ни верил, к чему бы ни шел? Или вовсе об этом не думала – когда бы? Они с Георгием работали на колхоз, держали трех коров, растили детей. В отличие от нее, Георгий был убежденным коммунистом, но вышел из партии, только чтобы жениться на неблагонадежной Александре.

Александре было сорок восемь, когда она родила моего дедушку. Родила, спеленала, положила на печку и пошла по делам: работа не волк. Пятилетняя Настя ее отругала, но мать только отмахнулась. Последнего сына она, конечно, любила. Его все любили – красивого, синеглазого, такого маленького среди взрослых. Дружил он с племянниками, они были немного старше. Лазал через окошко в погреб. Александра искренне не понимала, куда пропадает еда, – наверное, закрутилась, не заметила, как съели, надо готовить еще. Все-таки она старела, память уже не та.

Александра дожила до семидесяти двух. Ее могила – в десяти минутах от дома дочери, на старом кладбище, где оглушительно стрекочут кузнечики и желтая жесткая трава изо всех сил пытается выжить под солнцем. На памятнике черно-белое фото круглолицей бабушки в платке. Родственники твердят в один голос, что Александра выглядела сурово, что у нее были черные волосы и грубые, почти мужские черты. Но платок и старый фотоаппарат сгладили лицо, смерть спустила ее энергию в землю, и от сильной яркой Александры остался только взгляд. Она смотрит чуть искоса, губы изогнулись, готовые что-то сказать. Нет, не осуждает, но и поблажки не даст.

Я разглядываю ее фотографию и шепотом каюсь: я ни разу в жизни не пекла хлеб и вообще редко готовлю. Устаю от гостей и прячусь в отдельной комнате. Бросила свой дом. И у вас, бабушка, помощницей я бы не стала. Только гостьей.