В Сарыг-Сепе мы останавливаемся у Анастасии Георгиевны, дедушкиной сестры. Ей уже за девяносто, мы не виделись одиннадцать лет, и меня поражает, как она высохла и ослабела за это время. Я помню Анастасию Георгиевну полноватой и энергичной, с громким голосом, подпрыгивающим высоко-высоко в начале каждой фразы. В нем всегда слышалась хитринка, провокация, она же гуляла по морщинкам вокруг прищуренных глаз. Этот взгляд и ехидные интонации всё еще проскальзывают, но как будто пригашенные вполовину. Кажется, Анастасии Георгиевне не так уж интересно разговаривать с нами и размышлять о том, что происходит прямо сейчас, когда она может заглянуть куда-то дальше – в другое время или измерение, нам недоступное.
Поэтому мы с мамой больше болтаем с Катей, внучкой Анастасии Георгиевны, которая приехала к бабушке из Красноярска на весь отпуск. Катя кормит нас супом, а я завариваю кофе в аэропрессе и режу привезенную из Тбилиси чурчхелу. Говорим о Грузии, мама упоминает, что Георгий, мамин дед со стороны отца, тоже вырос в южных краях, где-то под Пятигорском, и просит Анастасию Георгиевну рассказать, как и почему он попал в Туву: мама знает, что я пишу повесть и хочу побольше узнать о наших предках и их странствиях. Я тут же отодвигаю кружку с кофе и открываю приложение для заметок. Анастасия Георгиевна поначалу говорит без интереса: да, было такое, приехал отец из станицы Зольская следом за семьей, лет сто назад, работал бухгалтером в колхозе, женился на Александре, их с дедушкой будущей матери. Но постепенно она вспоминает истории из собственного детства или те, что слышала от родителей, и ее рассказ оживает.
Мы с мамой ловим каждое ее слово и по очереди задаем уточняющие вопросы. Мама делает это для меня, но позже призна́ется, что ей и самой интересно было побольше узнать о родне, а раньше как-то не находилось повода. После того рассказа у нас с ней и бабушкой появится еще одна тема для долгих разговоров – наконец-то, – и бабушка согласится подольше беседовать со мной по видеосвязи. Иногда я буду отправлять им отрывки из черновиков, а мама в ответных имейлах будет делиться со мной новыми деталями, которые вспомнила сама или выяснила у родственников.
Вернувшись с Первой мировой, из австрийского плена, прадед Георгий семью не нашел. Поспрашивал у людей, выяснил: уехали на восток, в Туву, где живут азиаты-кочевники, земли свои не возделывают и легко отдают пришлым. Там степь и тайга, лютая зима и раскаленное лето, горы и просторы, почти такие же, как у него на Кавказе. Георгий был молодой и сильный, в родной станице ничего не держало, и он отправился в путь.
Ему понадобился год, чтобы добраться из станицы Зольской до Знаменки – нынешнего Сарыг-Сепа. Ехал на лошадях и повозках, шел пешком. Возможно, часть пути проехал на поезде, хотя Анастасия Георгиевна в этом сомневается. Железные дороги, конечно, были, но кому они принадлежали? Шла Гражданская война, поезда нужны были армии – той и другой. Вряд ли он мог вот так запросто купить билет и доехать до нужной станции.
Я знаю, что путь Георгия был очень длинным, но не могу представить насколько. Когда Анастасия Георгиевна уходит к себе в комнату отдохнуть, я снова обращаюсь за помощью к гугл-картам: спрашиваю, как добраться от Зольской до Сарыг-Сепа. Гугл предлагает два автомобильных маршрута: на шестьдесят девять часов только по территории России и на шестьдесят шесть через Казахстан – оба больше пяти тысяч километров. Рядом иконка, напоминающая трамвай, но она неактивна: «Общественный транспорт здесь не ходит». Зато есть пеший маршрут: 4 801 километр, 1 075 часов, 45 суток непрерывной дороги без сна, обеда и отдыха. Разворачиваю подробности, и под основными цифрами выскакивают сразу четыре дисклеймера с восклицательными знаками:
! Внимание! При построении пешеходных маршрутов могут быть учтены не все факторы.
! Маршрут предусматривает паромную переправу.
! Маршрут проходит через другую страну (Казахстан).
! Пункт назначения находится в другом часовом поясе.
Ниже сам путь по шагам – бесконечная лента со стрелочками и комментариями вроде «Поверните направо», «Поверните налево», «Продолжайте движение по ул. Дорожная».
Приложение предлагает мне открыть маршрут на ноутбуке, поделиться им, скопировать, добавить в заметку. Если я когда-нибудь решусь отправиться в это путешествие, бо́льшую часть дороги мне будет доступна какая-никакая мобильная связь – не заблужусь. Я всегда найду, где переночевать, а когда проголодаюсь, зайду в кафе или куплю что-нибудь в магазине. Пожалуй, нужно будет заранее посмотреть на ютубе рекомендации от опытных туристов, купить технологичную спортивную одежду и обувь, протеиновые батончики, удобную бутылку для воды, рюкзак, пауэрбанк, химические грелки и складные палки для хайкинга. Возможно, я даже обойдусь без налички – привет, карточки, СБП и терминалы с QR-кодами в каждой деревенской лавочке. А еще всегда можно будет сдаться и купить билет на самолет или поезд. Сегодня для такого путешествия мне понадобятся только приемлемая физическая форма, деньги и очень много времени. Георгий прошел этот путь больше ста лет назад.
В его время пункт назначения находился не только в другом часовом поясе, но и в другой стране: Тува войдет в состав СССР только в 1944-м. Пешеходный маршрут, как и сейчас, не учитывал все факторы – ту же Гражданскую войну, революцию и голод. Да и не было, скорее всего, никакого готового маршрута. Георгия никто не ждал, он не знал заранее, где именно в Туве обосновались близкие. Никто не был уверен, что он вообще пережил войну, пока Георгий не объявился у них на пороге.
О его путешествии я не знаю почти ничего. Он не делился подробностями ни с детьми, ни с невесткой – моей бабушкой, а больше и не осталось никого, кто знал бы его при жизни. Я могла бы реконструировать его путь, изучить архивные материалы и научные работы и хоть что-нибудь выяснить. Как все-таки функционировали железные дороги во время Гражданской войны? Насколько подробными были карты и достаточно ли было карты и компаса, чтобы добраться до деревни в пяти тысячах километров? Как работала почта и был ли шанс отправить весточку родным, не зная их адреса? Что думали о войне, о белых и красных? Какие слова можно было безопасно произносить за столом у чужих людей, а о чем лучше промолчать?
Я могу закопаться в детали и оживить путь Георгия, почувствовать вкусы и запахи, боль стертых стоп, зуд вспотевшего, давно не мытого тела, раздражающий шум и холод на полу чужого дома, головокружительный воздух горного перевала, колючие стволы сосен и августовский снег высоко в Саянах. Но тогда эта история станет конкретной и маленькой, потеряет часть своего эпического очарования. В тяжелых сапогах и тулупе Георгий уже не так будет напоминать мне Одиссея. А его путь к новому дому и к близким – в другую страну, за тысячи километров, в неизвестность, – не так будет напоминать мой собственный путь.
В Сарыг-Сепе работают одна аптека, одна больница, две заправки и три пункта выдачи «Вайлдберриз». В продуктовых магазинах официально не продают алкоголь не только после 15:00, как в Кызыле, а вообще – для этого есть бар, там можно купить вино, пиво и водку навынос. Бар в деревне тоже один, как и аптека.
По пути к реке мы заходим в магазин, где рядами выложены остывшие буханки хлеба и пирожные-гномики, на которые я в детстве просила у мамы монетки. Теперь их без проблем можно оплатить картой или по QR-коду, как, в общем-то, и любой товар даже в самом маленьком магазинчике.
Оказавшись на улице, я сразу откусываю пирожное. Белковый крем оставляет липкие следы вокруг губ и на кончике носа, он чересчур сладкий, зато идеальной текстуры: слегка подсохший и тягучий на поверхности, мягко-воздушный внутри. Всё как раньше, словно где-то под кустом валяется мой старый зеленый велосипед, а на плече болтается пластиковая авоська, в которую поместятся две буханки хлеба в высоту и целых три – в ширину. Я сяду на велосипед и полдороги, пока не доем пирожное, буду держаться за руль одной рукой, рискуя съехать в канаву. Дома я выложу хлеб в холодную духовку газовой печки, которую бабушка годами использовала вместо хлебницы, напьюсь колодезной воды и сбегу на крыльцо – читать книжку и подставлять голые ноги вечернему солнцу.
На плече у меня действительно висит сумка для покупок – мягкий хлопковый шопер из Uniqlo. Внутри – бутылка воды и кепка, но никакого хлеба: в магазине он оказался недостаточно свежим, давно остывшим, без хрустящей корочки. Как раз когда я доедаю пирожное, мы подходим к полянке у реки, куда в детстве я ходила чаще всего: грелась на огромных валунах, рвала цветы клевера, полоскала вместе с дедушкой белье прямо в бурной воде, а в самую жару даже купалась.
Это место я узнаю́ не сразу: река в середине лета непривычно обмельчала, можно перейти вброд, весь берег зарос травой и желтыми цветами, похожими на крошечные поздние одуванчики. Трава пробивается между камней, прячет те, что поменьше, и уже подкрадывается к самому большому – моему камню, на котором так тепло и удобно сидеть, вытянув ноги. Я на минуту присаживаюсь на камень, грею ладони о шершавую поверхность, потом спрыгиваю с него и иду к воде. Ловлю пальцами течение, пока от холода они не начинают неметь. Умываю лицо. Разглядываю горы и сосны на другом берегу, всегда темноватые, как будто солнца им положена только половина. Я делаю все, что делала в детстве, – машинально, по списку, потому что скучала по этой поляне, по реке и камню и очень хотела сюда вернуться. Но магия не работает. Река слишком узкая, трава слишком высокая, дорога слишком близко и на берегу слишком много чужих людей. Я фотографирую все вокруг, и фотографии тоже получаются слишком: красивыми, яркими, зелеными. Мама спрашивает, хочу ли я посидеть здесь подольше, но мне и так хватит.
Мы гуляем дальше вдоль реки, меня кусают комары, и по телу снова расползаются хаотичные розовые пятна и полосы, как в Питере и Новосибирске, но чешутся уже намного меньше. Кажется, кожа начинает привыкать к мелким российским кровососам – или они привыкают ко мне и проявляют снисхождение.
Когда мы снова выходим к берегу, мама сообщает, что это место – старые добрые Пески: небольшой пляжик с теплой заводью, где мы в детстве часами плескались, ели теплый хлеб, пили нагретую солнцем воду из бутылки и строили замки из липкого, будто смешанного с глиной песка. Я не верю: Пески были далеко, намного дальше, поход туда занимал чуть ли не весь день, и нас с друзьями отпускали только вместе со взрослыми. К тому же сейчас, перед закатом, здесь мрачно и пусто, совсем не похоже на солнечный пляж с яркими надувными кругами, детскими лопатками и ведерками, который показывает мне память. На словах я, конечно, соглашаюсь с мамой: да, помню Пески, да, было весело, – но для себя решаю, что они и правда остались где-то дальше, однако скоро уже стемнеет, и сегодня мы туда не дойдем.
На обратном пути мы заходим в супермаркет: купить продуктов на завтрак и что-нибудь к чаю, чтобы завтра взять с собой в гости. Пока мама ищет в холодильнике самый свежий торт, я набираю в пакет мелких красно-желтых яблок. Рассказывая об отце, Анастасия Георгиевна упомянула, что он посадил в Сарыг-Сепе яблони, и вот теперь яблоки попались мне на глаза. Понимаю, что магазинные – совсем не те, такие не могли вырасти на тувинской земле, но других все равно нет.
Первое яблоко съедаю сразу после ужина. Мы пьем чай, болтаем, и за разговорами я даже не успеваю толком почувствовать его вкус. Так что, когда все ложатся спать, беру второе и выхожу с ним на крыльцо.
На улице тихо, только собака лает где-то на другом конце деревни. Полная луна, глаза быстро привыкают, и кажется, что ночь совсем светлая, видно все: ближние и дальние горы, чужие дома, кусты малины и стебли картошки в огороде, цветы во дворе, выцветшую голубую дверь летней кухни. Я сажусь на прохладную ступеньку и нюхаю яблоко. Пахнет слабо и просто, легкой сладостью без деталей и оттенков. Вгрызаюсь в его бок, но яблоко не сопротивляется, от него сразу отламывается большой кусок, словно его заранее отрезали или откусили. Уныло жую мякоть, сухую и рассыпчатую, совсем без кислинки. Яблоко по-прежнему неправильное, но все-таки оно – мой ключ.
Георгия будто тянуло на символы и архетипы. Пройдя путь в пять тысяч километров, он нашел родных, поселился в Знаменке и разбил там грушевый и яблоневый сад. Когда заскучал, решил разводить быков: в Туве и сами кочевые тувинцы, и русские земледельцы использовали в хозяйстве лошадей, а быки для них были южной диковинкой. Однажды смеха ради Георгий посадил на быка свою восьмилетнюю дочь и показал, как боронить поле. Бык все норовил утащить ее куда подальше, вместо полос от бороны выходило сплошное месиво, но Настя не сдавалась: отбила всю попу, раз двадцать чуть не упала, но выдержала несколько часов.
Сарыг-Сеп времен Георгия я представляю себе примерно таким: невысокие тускло-зеленые горы на горизонте, подсушенная степь, стрекот кузнечиков, картофельные и конопляные поля, малина и черемуха в тесных палисадниках, а поверх этой привычной картинки – пышные деревья с ярко-красными чужеродными яблоками.
Евгений, будущий зять Георгия, воровал эти яблоки в детстве. Через годы он женится на средней дочери Георгия, Анастасии – той самой, что восьмилетней девочкой усмирила быка. Они родят двоих детей и проживут вместе девять лет, пока Евгений не разобьется на мотоцикле. Анастасия выйдет замуж еще дважды, но всегда будет говорить, что никого так не любила, как Евгения. Он был трикстером, лицедеем, собирался поступить в театральное училище в Ленинграде, но не захотел уезжать от жены. Наверняка где-то там он смеется, подмигивает и с наслаждением откусывает красный бочок, а девяностолетняя Анастасия слышит хруст яблока, но не может понять откуда.
Ну а яблоки в Сарыг-Сепе, конечно, уже не те – не так звучат, не так пахнут, суховатые и слишком сладкие. Сад Георгия, кстати, зачах вскоре после его смерти, полвека назад, – не прижился на тувинской земле, заскучал по дому и солнцу. А может, просто никому не был нужен.
Снова кусаю яблоко из супермаркета, а сама вспоминаю все садовые, которые когда-то пробовала, и их сильный аромат и кислый вяжущий вкус сливаются со сладостью у меня на языке. Смотрю на луну, нюхаю воздух и несколько секунд по-настоящему верю, что этот легкий запах помидорных листьев доносится с бабушкиной грядки и дом за спиной – наш дом. Неподалеку срывает с дерева первое яблоко прадед Георгий, у него лицо сына, моего дедушки, а у меня почему-то лицо мамы. Мы идем навстречу друг другу через время, карабкаемся по ветвям семейного древа, и вот мы уже совсем близко. Я сижу на переднем сиденье дедушкиного уазика, укутанная в шаль бабы Кати, и подпрыгиваю на каждой кочке, а дедушка смеется. А вот уже я сама за рулем своего «эксплорера», и горы вокруг мерцают, из-за Саян выглядывают Кавказские хребты, а справа от меня сидит Георгий. Он показывает на главную улицу Сарыг-Сепа, проложенную вдоль Енисея, и объявляет, что здесь будет сад. И все наши истории, разбросанные по целому веку, все дороги под колесами, и дороги под подошвами, и съеденные яблоки, и яблоки выращенные, и испеченный хлеб, и запах помидорных листьев, и маленький скол на любимой чашке, привезенной из другого дома, и встречи с близкими через тысячи километров, и встречи с незнакомцами сквозь десятки лет – все они оказываются где-то за пределами времени. Они соприкасаются, сливаются и превращаются в ключи и двери, войти в которые можно с любой стороны.