Доев чокопай, прячу обертку все в тот же сетчатый карман рюкзака. Мы проезжаем мост через Енисей, раз – и проскочили, я едва не пропустила. В детстве, когда дедушка забирал нас с мамой из аэропорта на старом рабочем уазике, мы останавливались здесь на полчаса, а то и больше – ждать паром. Дедушка доставал хлеб, котлеты и пирожки, которые бабушка испекла накануне, полуторалитровую бутылку воды и термос с чаем, а я тайком надламывала каждый пирожок, чтобы найти самые вкусные: с зеленым луком и яйцом и с вареньем из красной смородины. Бабушка всегда снаряжала нам в дорогу столько еды, что хватило бы еще на две-три поездки туда и обратно.

Через двадцать пять лет я сама придумаю нам с Тёмой особую дорожную еду для поездок по Грузии, буду с вечера покупать продукты и аккуратно складывать всё в отдельную холщовую сумку. В ней обязательно будут бутерброды со свежим хлебом, творожным сыром, листьями салата и тонкими полосками вяленого мяса вроде хамона. На десерт – два банана, нарезанная чурчхела и орехи. Одна термокружка с травяным чаем, вторая – с кофе, и две многоразовые бутылки с водой. Иногда к этому набору добавляется печенье, летом – нарезанные дольками персики, яблоки или груши. Я тоже всегда собираю в дорогу больше еды, чем требуется, так что бутерброды мы обычно доедаем уже в гостинице.

Мост давно остался позади, но мыслями я все еще там – в детстве, на старой паромной переправе. Когда паром причаливал к нашему берегу, дедушка загонял на него машину и оставался сидеть в ней, а мы с мамой стояли снаружи, смотрели, как мимо скачут волны Малого Енисея, Каа-Хема по-тувински, и слушали старческий скрип деревянной платформы, которая кое-как ползла вдоль подвешенного над рекой каната.

Однажды в августе в Сарыг-Сепе зарядили дожди, река разлилась, и паром остановили на целую неделю. Мы смотрели на пасмурное небо и почти не выходили из дома. Ночи стали по-осеннему холодными, иногда даже приходилось топить печку. Мне было восемь, и я радовалась, что наконец-то никто не гонит меня гулять с другими детьми, не просит полить помидоры, собрать малину или календулу в огороде. Время стояло на паузе, я читала книги, рисовала наряды для бумажных кукол, мы с бабушкой вместе ели булочки и смотрели сериалы, пряча замерзшие ноги под одно одеяло. Казалось, наш Сарыг-Сеп был не только отрезан от мира рекой, он переместился в другое измерение, где никогда не наступит учебный год, не придется вставать затемно, переживать из-за оценок, делать домашние дела, – будут только уютный деревенский дом, книги и капли дождя, подпрыгивающие на листьях малины.

Я бы осталась в этом дожде хоть на год, если бы не отпуск на Кипре, который запланировали родители. Они впервые решили вывезти меня за границу, да еще и на море, а море я точно любила больше дождя, так что каждое утро все-таки надеялась увидеть за окном ясное небо. Увидела: в последний день мы с мамой успели переправиться через Енисей, прилететь в Новосибирск к папе, кое-как собрать чемоданы и той же ночью улететь на далекий жаркий остров.

Сейчас выжженные поля вдоль дороги и невысокие горы за ними больше напоминают мне Кипр, чем дождливый Сарыг-Сеп из того давнего лета. С каждым годом мои поездки в деревню становились короче, мы уезжали задолго до первой августовской непогоды, так что дождей в моих воспоминаниях попадалось все меньше. Тува осталась для меня такой, какой я вижу ее сейчас: высохшей, солнечной, жаркой днем и ненамного прохладнее ночью, вдоль и поперек рассеченной одинаковыми дорогами.

Перебравшись через реку, мы, как обычно, проезжаем одинаковые деревни с маленькими частными домами, огородами и обязательным советским зданием в два-три этажа – школой, больницей или администрацией. Чем ближе к Сарыг-Сепу, тем чаще мама произносит знакомые названия: Бурен-Хем, Федоровка, Бояровка – и упоминает дальних родственников, которые там живут или жили раньше. Я смотрю на карту и вижу, что Федоровка на самом деле называется Кундустуг, еще с шестидесятых годов, а соседняя с Сарыг-Сепом Даниловка – Дерзиг-Аксы, но многие русские в Туве до сих пор используют старые топонимы.

Та же карта сообщает, что ехать нам осталось не больше двадцати пяти минут, и мне хочется попросить водителя сделать крюк или снизить скорость, лишь бы обманом получить еще немного дороги. В моих воспоминаниях она растянута на многие и многие часы, в реальности – жалкие семьдесят четыре минуты на весь путь.

Я бы хотела когда-нибудь проехаться по Туве на собственной машине. Мимо пасущихся коров и лошадей, через тихие деревушки и горные перевалы – так, как мы катались в последние два года по Грузии. Чтобы самое нужное всегда было с собой в просторном багажнике и можно было доставать только часть вещей, если остановимся где-то всего на одну ночь. Чтобы кот бродил среди сумок и мяукал, когда заносит на поворотах, но в конце концов перелез на заднее сиденье и свернулся там клубочком. Чтобы можно было купить на память что-то большое и красивое, вроде ковра, и не думать, сколько оно весит и поместится ли в ручную кладь. Чтобы на время машина стала моим настоящим домом и никакой другой не был бы нужен.