Над местечком Тос-Булак воздушными змеями висят коршуны. Их сдувает ветром, и тогда им приходится делать несколько мощных взмахов крыльями, чтобы удержаться на месте и дальше высматривать добычу. По поверью тувинцев, коршун, низко летящий над юртой, – к скорой смерти. Их здесь больше десятка – и коршунов, и юрт, – а людей не меньше нескольких сотен. Возможно, кто-то из них и правда вскоре умрет.
Празднование Наадыма – дня животноводов – тоже как будто зависло: утром прошли состязания по стрельбе из лука и национальной борьбе хуреш, на следующий день будут скачки, вечером – концерт с традиционным горловым пением. Но пока на сцене никого нет, играет записанная музыка, а из развлечений остаются только ярмарка с едой и сувенирами и выставка юрт.
Одну из юрт, в стороне от основной выставки, уже разбирают. Два парня отработанными движениями снимают войлочный утеплитель: отвязывают веревки, складывают толстое полотно пополам, еще раз и еще и кладут в центр юрты в аккуратную стопку. Одну за другой убирают длинные жерди, формирующие купол. Я делаю несколько фотографий и продолжаю наблюдать. Здорово было бы увидеть весь процесс до конца, но разбирать купол явно будут еще долго, так что мы с мамой возвращаемся на ярмарку – перекусить мантами из яка и купить веточки артыша[15], которым окуривают комнату, чтобы лучше спалось.
Семья, у которой мы покупаем манты, приехала на праздник из кожууна[16] Монгун-Тайга, расположенного среди гор, на границе Монголии и Республики Алтай. Пока мама разговаривает с хозяйкой, я нахожу Монгун-Тайгу на карте и открываю статью в «Википедии». Под заголовком и определением авторы разместили флаг кожууна: желтый як на зеленом фоне и очертания горной вершины, покрытой ледником. Я вспоминаю чучело в Национальном музее – приземистое, мощное, лохматое, – и теперь мне немного стыдно есть манты из яка. Но по-прежнему вкусно.
Когда мы возвращаемся к полуразобранной юрте, самого купола уже нет, зато рядом со стопкой войлока лежат связанные жерди и круглое окошко из его центра. Тем временем мужчины отвязывают дверь, снимают веревку, опоясывающую основание юрты, и начинают разбирать решетчатую стену – она состоит из нескольких складных секций, тоже связанных между собой. Пока мы обедали, к юрте подъехала небольшая «газель» – точно такая же, как те, что помогали мне со всеми переездами. Водитель докуривает сигарету и не торопясь начинает грузить части юрты в кузов. Кажется, она займет едва ли половину, еще поместятся и мебель, и утварь, и даже козленок или пастушья собака. Вся кочевая жизнь. Весь дом.
Почти два года назад мы с друзьями запихивали мой дом в легковую машину, в старенький «форд эксплорер», большой, но не настолько, чтобы уместить все, что мы с Тёмой нажили с тех пор, как начали пускать корни. В него влезли коробки, чемоданы, компьютер, еще коробки, пакеты, кошачий лоток, переноска с самим котом, шопер с едой в дорогу и самокат, привязанный изнутри к крыше, чтобы не снес голову водителю при резкой остановке. Самокат был чистым капризом, в Грузии я не проехалась на нем ни разу, но почему-то казалось жизненно важным взять его с собой. Когда мы закончили, заднее окошко было завалено вещами, а багажник нельзя было открыть полностью, только небольшую дверцу сверху, иначе обязательно что-нибудь выпало бы на асфальт. Открыть его, кстати, пришлось уже на границе с Грузией. За полчаса до этого к вещам добавились копченая рыба и колбаса для батумского приятеля моего друга. Пакет с ними выпал из багажника на асфальт, так что пограничник едва успел отскочить. К счастью, он не обиделся и просто решил поскорее закончить досмотр.
Год назад мы повторили тот же трюк, переезжая из Батуми в Тбилиси, но на этот раз набили машину еще плотнее, так что даже некуда было засунуть рюкзаки и пакет с дорожной едой, пришлось ставить их в ноги и на колени. Собирались тоже второпях, нервничали, ничего не успевали, но переезд в другой город не казался таким уж значимым событием. Часть вещей и так хранилась в икеевских коробках, под кроватью лежала оригинальная упаковка из-под техники, набитая пупырчатой пленкой и пакетами, которые остались с прошлого раза. Мы уже знали, в каком порядке складывать вещи в машину, отработали манипуляции с лифтом и дверями, чтобы максимально быстро перетащить всё из квартиры во двор, и даже предусмотрительно собрали два чемодана, три коробки и шопер с вещами, которые понадобятся на временной квартире в первую неделю. О следующем переезде этой весной, уже внутри Тбилиси, и говорить нечего: привычное дело, как разборка и установка юрты для настоящего кочевника.
Накрапывает дождь, и водитель «газели» торопится спрятать куски войлока в кузов. Стены уже разобраны и погружены, как и потолок. На месте юрты остались только расписная дверь и резной комод – мужчины как раз хватают его с двух сторон и тащат к грузовику. Я натягиваю капюшон, протираю очки от капель.
Хотела бы я жить в юрте? Сомневаюсь. Мне нравятся просторные комнаты и большие окна, рабочий стол с монитором, ортопедическая подушка, горячий душ и электрическая кофемолка. Но здесь, в местечке Тос-Булак, под грозными висящими в небе коршунами, мне кажется, что я могла бы этому научиться и даже полюбить такую жизнь. Могла бы собирать и разбирать юрту, укладывать ее в повозку или кузов грузовика, хранить самое ценное в удобных для транспортировки сундуках, заваривать соленый чай и принимать гостей в круглом сумраке под куполом – так, словно неважно, какая страна и какой год за складными стенами юрты и есть ли за ними хоть что-нибудь.
Не могу перестать думать о юртах. Мы едем в такси обратно в Кызыл, по крыше стучит дождь, мама сидит впереди и болтает с таксистом-китайцем. Я слышу обрывки его истории: переехал из Китая в Туву в девяностые, когда на родине было сложно заработать, женился на тувинке, открыл свой бизнес, в кризис прогорел. Сама я тем временем читаю с телефона статью о юрте в тувинской культуре. Статья научно-популярная, но поэтичного в ней больше, чем во многих художественных текстах.
Долгие века тувинцы определяли время суток и давали ему название по положению солнечных лучей внутри юрты[17].
Хүн хараачага турда – лучи восходящего солнца освещают дымовой круг наверху юрты. Время доить скот.
(Мы въехали в последнюю питерскую квартиру в середине июня, почти в белые ночи. На окнах не было штор, и первые лучи солнца падали на стену уже в четыре утра. К половине седьмого они добирались до моей головы, щекотали веки и жарили лоб, так что приходилось кидать подушку в ноги и досыпать на другом конце матраса.)
Хүн үлгүүрге турда – солнце справа от входа, светит на деревянные полки с посудой и продуктами. Пастухи возвращаются домой.
(Часа за два до заката солнце отражалось от стеклянных стен бизнес-центра напротив нашего дома. Стекла были слегка затемненными, и отраженный свет тоже получался мягким, пропущенным через фильтр. Его разрезала на три части тень от оконной рамы, а иногда на фоне солнечных прямоугольников вырисовывалась еще и длинная тень Теслы, нашего кота. Он пристально смотрел мне в глаза и мяукал – пора было его кормить.)
Хүн ашкан – закат, солнечные лучи покидают юрту. Кочевники ужинают и ложатся спать.
(В середине лета небо начинало светлеть уже в третьем часу. Белые стены нашей спальни, ночью залитые синевой с теплыми отсветами фонарей, понемногу выцветали, и на них проявлялся узор из полупрозрачных акварельных пятен. Нужно было скорее лечь спать, пока не встало солнце и не запели первые птицы, иначе я не смогла бы уснуть до первых трамваев, а после них и подавно.)
Юрту всегда располагали одинаково – дверью на восток, по тюркской традиции, и только некоторые сообщества южных тувинцев ставили ее, как монголы, выходом на юг. Поэтому, где бы ни остановились кочевники, солнечные лучи двигались внутри юрты одинаково. Влияло на них только перемещение самого солнца – в разные времена года точки отсчета времени тоже были разными. Главными всегда оставались солнце, ветер, погода, преграждающие путь горы и просторные степи, а расстояние и даже время – западное, несущееся прямо вперед, – почти не имели значения.
Тувинцы жили в юртах несколько столетий, до середины двадцатого века, и за это время их конструкция практически не изменилась. Кочевая жизнь охватывала пространство концентрическими кругами: сначала очаг в центре юрты и само жилище, дальше хозяйственные шалаши и загоны для скота, за ними ближайший ручей или река, из которой брали воду, и подлесок, где собирали дрова для костра, а еще дальше – степи, горы и долины, где пасли скот, и бесконечные просторы, куда можно было отправиться дальше и где уже новые круги разойдутся от очага[18].
Я разглядываю фотографии юрт в телефоне – низких, округлых, рифмующихся с холмистым пейзажем, – и чувствую острую зависть. Как же все может быть просто! Вот он, дом, отвязанный от земли, всегда при себе. Вот повозка и конь, они тоже часть дома. А вот солнце, оно миллиарды лет движется по кругу и раз за разом проходит все тот же путь по стенам юрты. И так будет всегда.
Вечером мы с мамой и ее подругой Татьяной пьем испанское розе́ в ресторане европейской кухни. Я немного жалею, что не успела зайти в другой ресторан, известный тувинскими национальными блюдами, но в то же время чувствую облегчение: кухня кочевников-скотоводов с наваристыми мясными бульонами, потрохами, жирным мясом и кровяной колбасой совсем не сочетается с моим гастритом. Татьяна обещает собрать мне завтра утром набор из местных сладостей и продолжает рассказывать о жизни современных тувинцев.
У них семейные чаты в вотсапе[19] в среднем человек на триста.
Они устраивают пышные свадьбы и юбилеи, зовут сотни гостей, даже если для этого приходится взять кредит.
Почитают начальство.
Не кричат на маленьких детей.
Молодые тувинцы гордятся своей культурой и всё чаще носят одежду с традиционными элементами.
Многие уезжают учиться в города побольше, но после выпуска все равно возвращаются домой – везде чувствуют себя чужими.
В их языке есть удобное слово «ча», которое позволяет дружелюбно, но однозначно завершить разговор и попрощаться. Что-то вроде нашего «ну ладно, мне пора уже, увидимся!» – только одним словом.
За соседним столом девушка, на вид школьница, отмечает с подругами день рождения. Почти у всех идеальные фигуры и длинные гладкие волосы, на вечеринку они надели коктейльные платья и высокие каблуки. Я подцепляю вилкой тонкий кусок телятины, а второй рукой прячу в складке пятнышко на дорожных шароварах, задеваю пыльной кроссовкой рюкзак под столом. В его сетчатый карман вместе с бутылкой воды запихана тонкая ветровка, из второго торчит влажный зонтик, в основном отделе – электронная книга, паспорт, кепка, ключи от гостиничного номера, блистер с таблетками, сухие и влажные салфетки, банковские карты, наличка, легкий свитер, надкусанный «сникерс» и еще куча мелочей, о которых я даже не помню. Кажется, прямо сейчас в этом зале именно я больше всех похожа на кочевницу.
Когда мы выходим из ресторана, на соседней площади заканчивается праздничный концерт. Мы гуляем по улицам, доходим до набережной вместе с радостной трезвой толпой – в Туве алкоголь продают только в будни до трех часов дня, а в Наадым не продают совсем. В парке за кованой оградой подростки играют на гитаре тувинские песни вперемежку с русским роком. Я спрашиваю у Татьяны, что значит узор из переплетающихся линий, который светится на заборе. Уже несколько раз я видела такой в Кызыле: на зданиях, вывесках, одежде и сувенирах.
Татьяна объясняет, что это узел счастья или бесконечный узел – буддистский знак, а в тувинской культуре – символ счастья, удачи и долголетия. Я провожу пальцем по светящемуся узору и возвращаюсь в исходную точку. Симметричная фигура, сразу и простая, и сложная. Замкнутая линия без начала и конца, непрерывное движение, повторение того же пути на новом круге. Я отрываю руку от теплого узла на заборе и чувствую, как плечи расслабляются, а рюкзак как будто становится легче.
На следующий день Татьяна ловит нас у такси и вручает пакет с традиционными тувинскими сладостями: подарочная коробка шоколадных конфет с обжаренным просом, курут – палочки из сладковатого сушеного творога, три тувинских чокопая с начинкой из того же проса, облитой шоколадом, несколько пакетиков зеленого чая с солью и молоком и сытной каши, снова из проса, которую тувинцы веками варили в котле и ели на завтрак. Весь пакет весит едва ли больше килограмма, но калорий в этих лакомствах хватит, чтобы накормить человек пять. Идеальная походная еда, набор кочевника двадцать первого века – в непромокаемых одноразовых пакетиках, с инструкцией по приготовлению. Через месяц я возьму ее в хайк по Сванетии и буду хвастаться перед друзьями: это вам не орехи или протеиновые батончики, а настоящая дорожная еда. Часть кочевой культуры, к которой я хоть и не принадлежу, но все-таки немного с ней связана. Этого я вслух не скажу, но в очередной раз вспомню пасмурный день в местечке Тос-Булак, коней на привязи и юрты, которые сразу после Наадыма увезут куда-то еще.
Мы с Татьяной обмениваемся инстаграм-аккаунтами[20], обнимаемся на прощание и договариваемся снова встретиться в Сарыг-Сепе, если к выходным она разберется с работой. Таксист захлопывает багажник, и через минуту мы отъезжаем от гостиницы.
Центральные улицы с кафе, административными зданиями и аккуратными заборчиками быстро сменяются кварталами хрущевок и яркими киосками в духе девяностых, потом переходят в частный сектор. Окраины республиканской столицы не слишком отличаются от того же Сарыг-Сепа, разве что на воротах и на стенах то там, то тут нарисован узел счастья. Последний узел я вижу перед выездом из города на выцветшей стеле с девизом на двух языках: «Источник нашей мудрости – у предков, а сила мудрости – у народа». В это мгновение у меня в голове звучат слова из ютуба: «И последний вопрос: в чем сила?» И правда, в чем?
Мы выезжаем на трассу, и за окном теперь тянется привычный тувинский пейзаж: двуногие опоры ЛЭП – в детстве они напоминали мне циркуль, желто-зеленые пастбища, за ними холмы, выше – тепловато-голубое небо с массивными облаками.
Я делаю несколько смазанных фотографий и снова роюсь в пакете от Татьяны, который не успела убрать в багажник. Достаю чокопай, предлагаю маме, пробую сама. Он оказывается гораздо вкуснее, чем я ожидала: плотная солоноватая начинка с хрустящими зернышками, сладкая, но не приторная. К ней бы кофе. Я пью воду, откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно, ни на чем не останавливая взгляда, позволяю картинкам скользить мимо. И с каждым кусочком чокопая все больше влюбляюсь в Туву. В такую уж точно: столичную, экзотическую, безопасную, перевязанную тонкой ленточкой.