Центр Кызыла немного напоминает мне Батуми, разве что славянских лиц и русской речи в Батуми явно больше. И здесь, и там я туристка, гостья, но хозяева мне как будто рады и даже готовы говорить на моем языке. Приятно.

Мы с мамой идем по набережной к обелиску «Центр Азии». Географическим центром Азии называют сразу три точки: ту, к которой мы направляемся, еще одну тоже в Туве, в Салдаме, и одну в Китае – зависит от того, что считать Азией. Мимо нас проезжает парочка на электросамокате, рядком стоят киоски с едой и напитками: можно взять с собой раф с соленой карамелью, съесть хот-дог, мягкое мороженое или тайскую бабл-вафлю.

У обелиска фотографируются молодожены. Свадьба пышная и продуманная, как в американском кино. За подолом невесты тянется шлейф, который придерживают две девочки в одинаковых розовых платьях; в розовое одеты и подружки невесты, у всех длинные ухоженные волосы и праздничный макияж. Мужчины – в одинаковых темных костюмах или строгих брюках с рубашками. Выделяются только женщины постарше: их волосы уложены в высокие прически или коротко подстрижены, платья разных цветов и фасонов.

Фотограф приседает на корточки, отдает команды молодоженам и гостям, снимает их с разных ракурсов. Мы с мамой останавливаемся, чтобы не попасть в кадр, спускаемся к реке. Енисей здесь течет спокойно, на другом берегу – небольшой пляж, кусты, две пятиэтажки и несколько домиков пониже. За ними холм с надписью на тувинском, выложенной белыми камнями, дальше пустые бурые пространства и синие горы. Я смотрю вдаль и чувствую, будто нахожусь где-то на границе обитаемого мира, а вовсе не в центре Азии. Низкие облака вполовину пригасили солнце, и звуки с набережной тоже долетают приглушенные, укутанные белым свадебным шлейфом.

Выше по течению, рядом со слиянием Большого и Малого Енисея, стоит статуя Будды, самая большая в России, но отсюда она выглядит позолоченным сувениром, который одиноко пылится на полке. Можно съездить и рассмотреть ее поближе, если успеем. Но мы, конечно, не успеем.

Единственный день в Кызыле мы с мамой распланировали почти по минутам. Сначала сюда, на набережную, потом в Национальный музей посмотреть на скифское золото, дальше взять такси и рвануть в местечко Тос-Булак, где сегодня отмечают праздник животноводов Наадым, а вечером поужинать и погулять с Татьяной, маминой подругой детства.

Когда свадебная процессия отправляется дальше, мы ловим момент, чтобы сфотографироваться у обелиска. Он окружен фигурами двенадцати животных с большими круглыми головами, вытянутыми лапами и огромными, почти мультяшными глазами. Чуть дальше по набережной – еще одна композиция в том же узнаваемом стиле, изображающая охоту: девушка и юноша стремительно скачут на конях, она только что выстрелила из лука, с его руки взлетает сокол, а рядом несутся два жилистых снежных барса. Мама сообщает, что автор обеих скульптурных групп – бурятский художник Даши Намдаков, мама как раз недавно ходила в Новосибирске на выставку кукол по его эскизам. Она показывает фотографии, и в куклах я вижу те же искаженные пропорции, изящные черты лица и детали костюмов, что и у охотников передо мной. Есть в них что-то отчетливо азиатское, монгольское, и дело не только в раскосых глазах и выразительных скулах, но и в само́м художественном решении – я не разбираюсь в искусстве, но считываю это с первого взгляда.

Интересно, а существует ли какая-то особая национальная русская скульптура, выходящая за рамки европейской традиции? Я вспоминаю все статуи, которые видела в России, но на ум приходят разве что советские гиганты с квадратными телами и чугунными мышцами. То, что было раньше, – бюсты из Эрмитажа, скульптуры в Летнем саду и в Петергофе – отсылает скорее к античности, чем к самобытной русской культуре.

Напоследок я фотографирую охотницу с луком и морду снежного барса, и мы с мамой идем дальше, в сторону музея, но в голове продолжает крутиться словосочетание «русская культура». Я пытаюсь осмыслить его, ухватить, но оно мелькает и ускользает, непрерывно сменяя образы, как лица костюма-болтуньи[14]. Кокошник и Пушкин, и Пушкин в кокошнике, и Баба-яга разжигает русскую печь и мчится в ступе мимо лысоватых березок в модернистской рисовке Ивана Билибина, и катится коляска по Потемкинской лестнице, и Ленин с трибуны беззвучно разевает рот, прикрытый помехами старой пленки, и дягилевские балерины танцуют маленьких лебедей, а над ними в мощном прыжке взлетает тело Рудольфа Нуреева, и врывается в космос «Восток» с Гагариным на борту, и уплывает в небо олимпийский мишка, привязанный к связке разноцветных шариков, а Леонид Парфенов показывает его в очередном выпуске программы «Намедни», и вот-вот упадут статуи богов на погибающие Помпеи, и Пьер Безухов видит хвост кометы над горящей Москвой, но Москву, конечно, снова отстроят, с нарядными луковичками-куполами и курантами на Спасской башне, и раз за разом они будут отсчитывать секунды до Нового года, когда перед телевизорами и столами с мандаринами, «шубами» и оливье соберутся семьи, откроют шампанское, зажгут бенгальские огни и поверят на мгновение, что следующий год обязательно будет лучше.

* * *

Кызыльский Национальный музей – как коробка с конфетами ассорти, в каждом зале что-то свое: традиционные серебряные украшения, оружие и сбруя, чучела яков, степных птиц и горных кошек, реконструкция тувинской юрты и старообрядческой русской избы, традиционные шахматы, вырезанные из камня, и рисунки юной советской художницы Нади Рушевой, костюмы шаманов и буддийский алтарь.

В центре по традиции лучшая конфетка в золотистой обертке – зал со скифским золотом, найденным в конце девяностых в кургане Аржаан-2. На эту экспозицию продают отдельный билет, и пройти можно только в определенные часы вместе с экскурсоводом. Кроме гида, обаятельного невысокого тувинца в черном костюме, в нашей группе все русские: мы с мамой, две семьи с детьми-школьниками и группа студентов-археологов из Петербурга. Экскурсовод показывает нам макет кургана и кости вождя и его семьи, похороненной примерно в VII веке до нашей эры, а затем проводит в комнату с золотом.

Крохотные снежные барсы, рыбки и кони, которыми была расшита одежда скифской царицы, разложены на синем бархате и ярко подсвечены. В соседних витринах – ожерелья и пряжки ремней, украшения для конской гривы и мелкий золотой бисер – из него были сотканы царские штаны, и весили они два килограмма. Рядом с россыпью неровных золотых бусинок – реконструкция полотна примерно десять на десять сантиметров, собранная на леску.

Золотые царские штаны впечатляют нашу группу больше всего. Семейная пара с внуком жалеют бедного мужчину, которому приходилось таскать на себе все это золото: жарко было, поди, и неудобно. Студенты-археологи улыбаются и что-то шепчут друг другу. Они объяснили экскурсоводу, что работают на очередных раскопках неподалеку, и тот пожелал им сделать еще одно революционное открытие, благодаря которому о Туве снова заговорят во всем мире. Мама шепотом вспоминает, как в семидесятые обнаружили курган Аржаан-1, а в начале нулевых – тот самый Аржаан-2 с двадцатью килограммами золотых изделий. Сколько репортажей было на российском телевидении и новостей в мировых СМИ. Мама гордилась тем, что о ее Туве так много говорят и что на ее родной земле еще тысячи лет назад жили люди, способные мастерить такие изящные изделия.

Я разглядываю маленьких кабанчиков с большими головами, скопированных сотни раз, лося с роскошными рогами и вытянутой мордой, свернувшуюся колечком дикую кошку. Они красивые, но я никак не могу почувствовать ни связи с ними, ни гордости. Такие вещи носили вожди кочевых племен, их жены и дети, теперь безымянные, но увековеченные после смерти в тщательно спланированном кургане. Создавал эти украшения такой же безымянный мастер, о котором экскурсовод не сказал ни слова. Эти люди стригли коням гривы, оставляя одну длинную прядь, чтобы ухватиться за нее и запрыгнуть в седло при любой опасности. Мужчины носили за голенищем сапога небольшой нож – он предназначался для еды, и его нельзя было поднимать на человека. Некоторые тувинцы до сих пор везде ходят с такими ножиками. Они рано умирали – владельцу этого золота на момент смерти было не больше сорока пяти, – много воевали, не читали книг и не писали, у них даже письменности не было. Что общего найдется у них со мной, не вылезающей из телефона и «Киндла» и постоянно стучащей по клавиатуре? Даже их лица не были похожи на мое. Реконструкции их голов, воссозданные учеными по захороненным черепам, выставили здесь же, на отдельном стенде между золотыми ожерельями и конской сбруей. Царица оказалась пришлой, из другого рода, со скуластым монгольским лицом, а царь выглядел так же, как и другие скифы с этих земель, в чьих лицах смешались и монголоидные, и европеоидные черты.

Когда экскурсия заканчивается, мы с мамой возвращаемся в посвященные советским годам залы, которые еще не обошли. К этому времени я успеваю проголодаться, устать и заскучать. Спина под рюкзаком ноет, мозг все медленнее обрабатывает сменяющиеся картинки, тексты табличек-аннотаций расплываются перед глазами. Мама говорит что-то о наших предках и их сложных отношениях с советской властью, но мне трудно сосредоточиться на ее словах. Удивительно, что я выдержала предыдущие два часа и даже получила от них удовольствие, – я никогда не понимала и не любила краеведческие музеи.

В краеведческом музее родного Новосибирска я бывала раз пять, в детстве. Три из них – с художественным курсом от картинной галереи. Мы рисовали с натуры скелет мамонта специальными мелками с красивыми названиями: сангина, соус, уголь. У них были неяркие природные цвета, напоминающие о земле, глине, археологических раскопках и древних костях: черный, белый, кирпично-красный, серый и бледно-оливковый. Мне нравилось, как красиво мелки выглядят в коробочках рядом друг с другом: разной длины, по-разному сточенные, пачкающие окружающий картон каждый своим цветом. У них была разная текстура: соус плотнее и жирнее, сангина более рассыпчатая, уголь совсем легкий и ломкий. На занятиях по рисованию у меня никогда не получалось точно считывать пропорции, передавать игру света и теней, зато мне ужасно нравилось трогать мелки, водить ими по шероховатой бумаге, а после растушевывать линии пальцами, нюхать оставшуюся на коже цветную пыль и стирать ее тряпкой.

Скелет мамонта из музея мне быстро наскучил, а пятнышко засохшей крови на чучеле белого зайца и вовсе долго снилось в кошмарах, так что с тех пор в краеведческие музеи я не ходила. До сегодняшнего дня.

В очередном зале с экспонатами советского времени на возвышении установили реконструкцию небольшой комнатки: со смутно знакомым шкафом из желтоватого дерева, плетеным ковриком, крашеным полом и круглым столом с наброшенной поверх скатерти ажурной шалью. Я останавливаюсь напротив стола и борюсь с желанием потрогать ее, сплести косичку из струящейся бахромы, стянуть со стола и набросить на плечи. У меня была точно такая же – китайская шаль бабы Кати, которую в середине прошлого века ей подарила сестра. От бабы Кати она перешла к бабушке, а от нее к маме, мама увезла шаль в Новосибирск, где ее и нашла я. Я вспоминаю фотографии, на которых танцую вальс в темно-синем платье с кринолином, а прабабушкина шаль свисает с локтей почти до пола. И фотографии с выпускного в универе – на них через шаль просвечивает бледно-розовое платье в стиле 1920-х и фиолетовый пояс, расшитый стеклярусом. Та же шаль – на фото с вечеринки в новогоднюю ночь с 2010-го на 2011-й, это был мой последний Новый год в Новосибирске.

Скорее всего, в Новосибирске она и осталась, лежит где-то в мамином шкафу, слегка надорванная с краю, со странным рыжеватым пятном от крови или ржавчины, которое не получается отстирать руками. Все такая же мягкая и струящаяся, с длинными краями-крыльями, под которыми чувствуешь себя белой птицей из дальних времен и земель. Так почему бы ей не продолжить путь – западнее и еще чуть дальше в будущее? Когда-то из Китая она перебралась в советскую Туву, из Тувы – в уже российский Новосибирск, а оттуда остается всего один перелет до Тбилиси. Наверное, так будет правильно.

Я проверяю, не наблюдает ли за мной смотрительница музея, и осторожно глажу шаль. Пропускаю сквозь пальцы бахрому, чуть оттягиваю ажурный пружинящий край, прикасаюсь к плотному плетению ближе к центру. Решено: увезу шаль бабы Кати в Тбилиси, а уже там найду к ней платье и встречу в нем 2025 год.