В Академгородке мне приходит в голову, что весь мой путь, все переезды – это борьба с зимой, и пока вполне успешная. Я отгрызаю от нее здоровенные куски, по месяцу, а то и по два, за раз по десятку градусов Цельсия. Еще один переезд, и от зимы вообще ничего не останется.

В Новосибирске зима длится полгода, по-настоящему. Стабильный минус на термометре, шапки, варежки и подштанники, заледеневший от дыхания шарф, минус тридцать пять хотя бы несколько дней за сезон. В общем, мороз и солнце.

Когда я уехала в Питер, местная зима показалась какой-то насмешкой. Тоже длинная, но занудная и невнятная, сплошная смурь, ночь, сумерки, снегодождь, ломающий ноги гололед и очередные новости о том, как сосуля на Петроградке убила человека. За чистым снегом нужно было выбираться в лес, зато в феврале я гуляла по замерзшей Фонтанке и кусочку Невы рядом с Петропавловской крепостью, а по ночам наблюдала за маленькой снегоуборочной машиной, которая неторопливо собирала снег с 29-й линии.

В Тбилиси зимы́ – такой, к какой я привыкла в Питере, – хватает всего на несколько дней. В остальное время там сухо и солнечно, за нетающим снегом нужно ехать уже в горы, а реки и не думают замерзать. Там я могу почти весь год ходить в одних и тех же кроссовках в сеточку. Там я больше боюсь августовской жары, чем январских морозов.

Если мне придется переехать снова, здорово будет выбрать страну пожарче, где зимы нет совсем, чтобы закончить хотя бы эту сюжетную линию. Но кого я обманываю? Если придется переехать, я отправлюсь туда, где легче получить ВНЖ.

А сейчас я гуляю по июльскому Академгородку и пытаюсь вспомнить, как он выглядит под снегом. Зимой я не была здесь с 2015-го, когда только-только открыли новый учебный корпус. Снега по сибирским меркам было немного, он лежал вдоль расчищенной дорожки, как слой майонеза на новогоднем салате. Конец декабря, вечер, на территории универа – тогда еще никто не называл ее кампусом – почти никого. Я помню, как грустно и неспокойно себя чувствовала из-за того, что уже не вернусь в универ и не сниму ни одного сюжета в новой телестудии нашего журфака. Помню, как мне не понравились пустые необжитые коридоры нового корпуса, какой там был неприятный зеленоватый свет и ремонтный запах. Но кое в чем я вам соврала: на самом деле я совершенно не помню снег, пришлось заглянуть в инстаграм[6], чтобы его увидеть. Не помню, хрустел ли он под ногами, мерзла ли я, во что была одета, какими пахла духами. Мы пили чай с преподавателями и бывшими студентами, ели что-то сладкое за составленными в ряд партами, но не знаю, что именно. Мороженое? Конечно нет. Это сейчас я ем мороженое – обычный стаканчик из уличного киоска[7]. Его точно не могло быть зимой на встрече выпускников, там и холодильника-то не было. Но мою память не устраивает абстрактная сладость чего-то к чаю, и она упорно запихивает в эту сцену вкус сегодняшнего пломбира, а заодно и самого чая – горьковатого «Липтона» из пакетиков, который мы пили у друзей в Академе еще раньше, когда я здесь училась.

Я доедаю мороженое и хочу поскорее запить его водой – слишком сладкое и мягкое. Его нужно есть по-сибирски, зимой, пока мерзнешь на остановке в ожидании маршрутки. Я почувствую запах, вкус проступит на языке еще до того, как он коснется мороженого, и вкуснее всего будут полсантиметра морозного воздуха на границе со сливочной поверхностью. Выждать немного, а через мгновение облизать, разгладить взбитую текстуру, чтобы она тут же застыла обратно. Было здорово снова приехать сюда зимой, хотя бы ради такого стаканчика.

Кампус пустует – студенты уже сдали сессию и разъехались на каникулы. Я брожу вдоль новых общаг и лабораторного корпуса, где проходила бо́льшая часть занятий нашего факультета, пытаюсь заглянуть в окно старой полуподвальной студии, но без света ничего не видно. Заворачиваю за угол к главному корпусу и, возможно, впервые вижу его таким, каким он выглядит для чужих глаз, – скучным советским зданием без всякой претензии на оригинальность. Дешевая плитка на входе, отремонтированном лет пятнадцать назад, когда я училась на последних курсах, над ней мутно-золотые буквы: НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ. Была бы я чужой, спокойно прошла бы мимо.

Но я не могу. Я-то знаю, как уютно зимним вечером сидеть в большой аудитории с пластиковым стаканчиком чая на столе и слушать вполуха лекцию об истории журналистики. Знаю, в каком из женских туалетов меньше всего очередь, а в каком всегда накурено. И конечно, знаю, что прямо напротив этого унылого входа вся стена занята пятью витражами: слева солнце с пухлыми щечками, справа – суровый большеглазый месяц, а между ними еще три композиции – со студентами, читающими книгу, и самыми известными учеными, от Архимеда до Менделеева.

Этот витраж непременно нужно рассмотреть поближе. Пытаюсь войти, но охранник не пускает без студенческого билета. Говорю ему, что я выпускница и хочу купить университетский мерч в сувенирной лавке. Ляпнула первое, что пришло в голову, но теперь понимаю: я и правда очень хочу найти здесь вещь, напоминающую об универе или о Сибири вообще, еще одну деталь в пазл, который в конце концов сложится в мой новый портрет. Охранник остается непреклонным: ни про какой киоск он не слышал и без студбилета не пустит. Я вздыхаю и напоследок пытаюсь хоть одним глазом увидеть витраж у него за спиной. Но в этот час солнце светит с неправильной стороны, и изображения выглядят тусклыми и неживыми. Выхожу на улицу, сажусь на скамейку и гуглю фотографии витража на закате.

Подпись под одной из них сообщает, что все пять композиций составляют панно «Наука», автор Владимир Сокол, работа закончена в 1975 году. Она так и выглядит – как привет из оптимистичных семидесятых, когда верили в прогресс и готовились вот-вот заселить колонии на Марсе. Да, еще боялись ядерной войны, выдавали продукты по карточкам и запрещали «Машину времени», но Академгородок не про это. Наш Академгородок всегда был символом, маленькой сибирской утопией, где почти на границе леса стоит НИИ с ядерным реактором, с помощью которого физики планируют победить самые сложные виды рака; где дорожки огибают деревья и здания теряются среди сосен; где студенты, ученые и инженеры работают вместе, верят в счастливое будущее и сами его проектируют. По крайней мере, таким был Академ моей мамы, когда она приехала из деревни в Туве и поступила в физматшколу.

Повернув направо, я прохожу мимо новеньких кирпичных зданий в стиле лофт, ныряю вглубь студенческого городка, к старым общагам. На крыльце ближайшей – велопарковка, а с краю металлическая скульптура с тремя мышатами на кривом велосипеде: один читает книгу, другой смотрит в бинокль, а третий висит в воздухе, ухватившись лапками за педали. Это общежитие физматшколы, где больше сорока лет назад жила мама. Школу чаще всего называли по аббревиатуре ФМШ – фэмэша, а ее студентов – фымышатами. Учебный корпус соединен с общагой подземным переходом, и на занятия можно попасть, не выходя на улицу. Мама рассказывала, как в студенческие годы игнорировала общий подъем с зарядкой: вместо этого она пряталась под одеялом и подушкой, чтобы не заметили на обходе, и вставала за три минуты до начала пары.

Я по очереди глажу носы металлических мышат, они немного пыльные и теплые от солнца. Через несколько месяцев, уже в Тбилиси, я сяду писать эту главу и выясню, что здание учебного корпуса физматшколы только что снесли, а на его месте собираются построить новую общагу для новых фымышат. Под новостью разместят фото и видео: пасмурный зимний Академгородок, желтый экскаватор откусывает кусок несущей стены на втором этаже, и сразу четверть здания крошится и ломается, как пряничный домик. Кирпичная пыль смешивается со снегом, раздувается грязным облаком и закрывает половину сцены. На этом видео заканчивается. Двадцать семь секунд. Я буду пересматривать их по кругу и каждый раз испытывать что-то вроде фантомной ностальгии. Я ни разу не была внутри этого здания, всегда проходила мимо, из лабораторного корпуса в общагу или в лес. И всё же.

Мама переехала в Академгородок – в Новосибирск – в пятнадцать лет и так здесь и осталась. Это ее город, ее выбор. Мой Новосибирск хранится в архиве за 2011 год: с бетонным забором вокруг недостроенного нового корпуса, со старым зданием аэропорта, без хорошего кофе, зато со свежими блинчиками и клубничным ройбушем в кафе через дорогу от универа. С тех пор я приезжала сюда только в гости, не домой. Так и говорила: здесь у вас. Удивлялась дешевому проезду в метро, литрами пила «Карачинскую»[8] и спрашивала, почему на улице осталось так мало киосков с мороженым.

Я огибаю оставшиеся общаги и, дождавшись зеленого светофора, перехожу на улицу Ильича. Пять минут прогулки, и я уже у кофейни, где через полчаса договорилась встретиться с друзьями.

Внутри тесно, светло и прохладно. Заказываю эспрессо-тоник и замечаю справа от стойки полку с зерном, посудой и футболками с сибирскими принтами: медведь с нимбом над головой, странный чудик в тулупе и наши особые сибирские слова, написанные латиницей, с мелкой расшифровкой внизу. Shurushki, batonit’sa, multifora[9]. Тот же небольшой бренд, чьи наклейки висят на двери моего питерского туалета. Надо же, они еще существуют! Несу к стойке футболку с «мультифорой» и спрашиваю у бариста:

– А вы же знаете, что такое мультифора?

– Еще бы!

– И шурушки́?

– А разве не шуру́шки?

Я пожимаю плечами: кто их знает. Несколько лет назад я неожиданно услышала вариацию на тему шурушков на работе, от московских и питерских моушн-дизайнеров. Наши сибирские шурушки – мелкие предметы, реальные штучки, которые можно потрогать, – в их версии диджитализировались и почему-то стали шурёшками или коротко шурёхами. Использовали это слово примерно в том же смысле, когда говорили о множестве мелких деталек и элементов дизайна, добавленных в кадр. Правда, в отличие от исконных материальных шурушков, которые чаще обозначали полезные в хозяйстве штуковины, хоть из папиного ящика, хоть из бабушкиной швейной шкатулки, цифровые шурёхи обычно не несли в себе никакой информации и не использовались для утилитарных целей – их добавляли в кадр исключительно для красоты.

Бариста отдает мне кофе и футболку. У столика я достаю ее из упаковки и разворачиваю. Ярко-красный принт со словом multifora, гибкий и слегка резиновый на ощупь. Плотный гладкий хлопок. Там, где футболка была свернута, остались заломы, но это не страшно. Я надеваю ее поверх топа: на улице придется снять, слишком жарко, но для кофейни с кондиционером в самый раз. Девушка за дальним столиком мне улыбается и снова утыкается в ноутбук.

Конечно, такие вещи созданы, чтобы их увезти. Кого в Новосибирске удивишь словом «мультифора»? Другое дело Питер или Москва. Или Тбилиси, Белград, Лиссабон. Круто быть сибирячкой за тысячи километров от Сибири. Во всяком случае, так себя называть. Можно ли остаться сибирячкой, когда за окном не бывает снега? Когда работаешь на удаленке и мультифоры-файлики остались где-то там, в прошлой офисной жизни?

Друзей ждать еще минут пятнадцать, так что я открываю заметки на телефоне и начинаю составлять список того, что значит быть сибирячкой:

– надевать контактные линзы зимой на долгие прогулки, иначе очки примерзнут к переносице и начнется насморк;

– закрывать батарею одеялом, чтобы в комнате не было слишком жарко;

– рисовать абсурдный плакат и выбирать наряд на очередную Монстрацию[10];

– распахивать зимой форточку, чтобы холодный воздух кое-как завалился внутрь – пухлый, сухой и колючий, похожий на стекловату;

– в шестнадцать лет слушать Егора Летова и Янку Дягилеву и чувствовать самодовольную гордость, читая в «Википедии» статью о жанре «сибирский панк»;

– в тридцать удивляться, как можно было слушать так много Янки и не удавиться.

Я выдыхаюсь и обращаюсь за помощью к тому же бариста. Он задумывается и долго трет полотенцем уже давно сухие руки.

– Быть сибиряком? Да кто нас знает. Ну, мороза не бояться, видимо? А, вспомнил! Называть «Дубль-ГИС» дубль-гисом[11]!

Мы обмениваемся понимающими улыбками, я наливаю стакан воды из кувшина и возвращаюсь к списку:

– лететь куда угодно минимум четыре часа или ехать на поезде больше суток;

– подкармливать белок, пока ждешь маршрутку из Академа в город;

– надевать поверх джинсов синтепоновую юбку на молнии, а в универе сдавать ее в гардероб вместе с пуховиком.

На этом пункте я прерываюсь – в кофейню заходят друзья, обнимают меня, смеются, хвалят мою новую сибирскую футболку. Мне чуть-чуть неловко: это они здесь настоящие сибиряки, а я давно уже не пойми кто. Они берут кофе с собой, а я, перед тем как выйти на жаркую улицу, снимаю футболку и аккуратно складываю в рюкзак.