Мама трогает мою руку, затем кончик носа и спрашивает, не замерзла ли я. Через час после заката воздух и правда стал прохладным и влажным, а мошкара оживилась и перестала бояться дымных спиралей, которыми мы обставили всю веранду. Меня укусили, и на шее и руках снова расцвели красные аллергические узоры. Они продолжают появляться в случайных местах, чтобы через полчаса пропасть. Пора одеваться хотя бы из-за мошек.

Но я на автомате отвечаю маме, что мне не холодно, и остаюсь за столом. Не знаю зачем. Дядя Паша задает ожидаемый вопрос:

– Мужа-то куда дела? Он живой вообще? Мы его сколько, года два не видели?

– Паш, ну не может он приехать, – отвечает за меня мама. – Давай сменим тему.

– Это как так – не может? Билет купил и приехал, делов-то!

Вот теперь я все-таки встаю из-за стола и иду в дом. Мама вдогонку советует заглянуть в шкаф, взять что-нибудь из ее или папиных старых вещей, а гости за столом тут же забывают о моем муже и продолжают обсуждать геополитическую обстановку и тяжелую участь русскоговорящих жителей Донбасса. Последние полчаса я набивала рот салатами и старалась молчать, а если моим мнением интересовались напрямую, отвечала уклончиво. Мама попросила не влезать в споры о политике, и я держалась.

В комнате я нашариваю выключатель, и в люстре медленно разгорается лампочка. Здесь всегда не хватало света даже днем – кусты облепихи закрыли окно почти полностью. В детстве перед сном я обычно включала старую настольную лампу, всю в наклейках с котами и Бритни Спирс, и долго под ней читала.

Зажигаю лампу и сейчас, чтобы было уютнее, и открываю скрипучую дверь шкафа. Среди шерстяных носков, термоштанов и маминых футболок нахожу то, за чем пришла: старый папин свитер из тонкой шерсти, серый с белыми и ярко-красными ромбами на груди. Рукава до сих пор закатаны под меня, под воротником две маленькие дырки – от моли или просто от старости.

Папу в нем я видела, кажется, только на фотографиях. То ли свитер папе не нравился, то ли сел после стирок, но на дачу он переехал уже лет двадцать как, и его поочередно носили мы с мамой. Проталкиваю голову через горловину, смотрю на себя в зеркало и решаю обязательно увезти свитер с собой в Грузию. Он слишком старый, годится только для дачи, но очень удобный и приятный на ощупь. Кажется, папа никогда не был в Грузии, и у меня там нет ни одной его вещи. Пора это исправить.

Раньше я носила этот свитер такими же июльскими вечерами, когда мы с родителями и их друзьями отмечали папин день рождения под шашлыки, выпивку и гитару. К полуночи неизбежно заходил разговор о политике или религии, и папа с головой нырял в эти споры. Мама и ему каждый раз советовала не ввязываться, напоминала, что по итогу каждый все равно остается при своем мнении, а через несколько часов, уже под утро, приносила всем чай и теплые куртки. Самые ожесточенные споры разгорались у папы с дядей Пашей, его лучшим другом еще со времен института. Интересно, остались бы они друзьями до сих пор, если бы папа был жив? Спорили бы, как раньше, или молчали бы, чтобы не услышать ненароком что-то такое, после чего уже нельзя будет пить вместе коньяк и париться в бане? Я точно знаю: папу я бы в этом споре поддержала. Но теперь это неважно, и мне не так уж сложно промолчать.

Поверх папиного свитера накидываю мамину еще советскую штормовку – мягкую, настолько застиранную, что она уже совсем не отталкивает воду, – и сую ноги в галоши со сбитым утеплителем. Теперь я выгляжу как настоящая дачница из нулевых. Прохожу мимо стола на веранде – разговор о политике потихоньку угасает, некому его разжечь, все друг с другом или согласны, или молчат, – и направляюсь в противоположный конец огорода, вроде как в туалет. Хочу еще немного помолчать и посмотреть на звезды.

От дверей туалета дачный домик выглядит лучше всего. Горящая оранжевым веранда, теплые окна с легкими сетчатыми занавесками, треугольная крыша на фоне густо-синего неба с половинкой луны. Слышу смех, разговоры, звон рюмок и чайных ложечек, а сама стою в тени невысокой яблони, и меня для них нет. От большого гриля, на котором жарили шашлык и запекали рыбу, еще идет легкий дымок. Его прикатил со своего участка дядя Игорь, давний друг родителей. У папы тоже был гриль, но поменьше, и на большую компанию приходилось жарить мясо в несколько заходов. Скорее всего, он до сих пор хранится в сарае прямо у меня за спиной. Мне вдруг очень хочется погладить его глянцевую черную крышку, почувствовать ее вес, сковырнуть с решетки кусочек пригоревшего жира. Медленно, чтобы не слишком шуметь, я открываю дверь сарая. Внутри темно, но света уличного фонаря хватает, чтобы разглядеть чуть сплюснутую сферу гриля. И правда маленький. Я подношу к нему руку, и чудится, что от крышки должен пойти жар, аромат мяса и специй, – но воздух вокруг такой же прохладный и сырой, как везде. Пахнет скошенной травой, влажным деревом сарая и немного ржавчиной. Закрываю дверь и снова смотрю на дом, все такой же оранжевый и уютный, подвешенный в ночном космосе.

* * *

К середине следующего дня гости разъезжаются, и мама уходит в комнату вздремнуть, отдохнуть от жары. Я остаюсь на веранде, доедаю арбуз. С соседнего участка взлетают белые птицы – мама упоминала когда-то, что сосед разводит голубей. Они кружатся плотной воронкой, растягиваются по небу и летят в сторону солнца, так что смотреть на них без темных очков становится больно. Я включаю книжку, пытаюсь читать, но вместо текста перед глазами тень с зеленым солнечным пятном в центре. В этот момент часы постукивают по запястью напоминалкой, и я понимаю, что почитать уже не получится: пора достать ноутбук и примерить шрифты на макет папиного памятника, я обещала маме разобраться с этим сегодня.

Открываю Miro и создаю новую доску – она появляется в левом верхнем углу, рядом с рабочими проектами и заданиями с литературных курсов. Называю доску «Памятник», без превью, загружаю в центр макет с папиной фотографией, именем и годами жизни. На фотографии он смеется, показывает красивые вставные зубы – свои он потерял в тридцать лет, когда только учился водить машину и врезался в дерево. Вокруг глаз морщины, еще глубже от широкой улыбки, волосы торчат вверх, пестрят белизной: то ли седина, то ли блики, в черно-белом и не поймешь.

Я рада, что мама выбрала эту фотографию. Она же в рамке и с черной атласной ленточкой стояла над гробом во время прощания. Я тогда рыдала так, что засморкала полторы пачки бумажных платков. За полчаса до этого я смотрела на незнакомое жутковатое тело в гробу и размышляла, что сказать или изобразить на лице, чтобы меня не сочли слишком уж бесчувственной, воображала себя персонажем из книги, этаким Артуром Мерсо, который не плакал на похоронах матери. Но потом услышала напевы священника, господи-поми-и-илуй, подняла глаза на фотографию – и всё.

Сейчас я не плачу, мне приятно видеть папину улыбку. Я смотрю на экран, пока фотография не затирается от взгляда и не теряет смысл. Тогда я приступаю к работе.

Макет прислали одной картинкой, без разбивки по слоям, поэтому приходится делать заплатки. Вырезаю прямоугольник с текстом, а на его место ставлю кусок черного фона, копирую заготовку несколько раз и примеряю поверх нее разные шрифты, размеры и начертания. Часть вариантов удаляю сразу, остальные группирую и подписываю, чтобы показать маме, когда проснется. Пока что мое дело сделано, можно отложить ноут и нырнуть в озеро.

Я беру купальник и иду переодеваться в незатопленную баню. Это удобно: потом не придется заходить мокрой в дом и капать водой на пол. И это приятно. В бане прохладно и тихо, пахнет сухим деревом, березовыми листьями и чуть-чуть шампунем. Перед входом в парилку стоит небольшой стеллаж. Внизу дрова и два таза, сверху чистые полотенца и махровые халаты, посередине веники. Теперь я могу послушать, как пахнет береза, не ее имитация из парфюмерной лавки, а настоящий березовый веник. Наклоняюсь к нему, закрываю глаза и дышу, пытаюсь запомнить аромат, разобрать его на слова и увезти с собой хотя бы в таком виде. Листья пахнут свежо и нежно: чуть сладости, чуть кислинки, мягкий травяной дух. В нем чудятся влажность и теплый пар; кажется, что, если я потрогаю сейчас веник, на руке останутся капли. Я открываю глаза и провожу пальцами по листьям и веткам. Жесткие, хрупкие, абсолютно сухие. Рядом лежат дубовые веники, их листья блестящие и гибкие, обманчиво приятные на ощупь, но это пока: когда таким веником парят, они хлещут по спине горячо и жестко, а иногда еще и противно прилипают к коже, как горчичники из детства. Да и пахнут скучновато – терпко и вязко. Березовый веник – совсем другое дело.

Папе тоже больше нравились березовые, сам он покупал только их, а дубовые нам дарили друзья и соседи. Папа отлично умел парить: сначала нагонял веником жар, не касаясь кожи, и лишь затем начинал им хлестать. У него были свои приемы: медленно опускать веник всей поверхностью, чтобы он мягко прогревал спину, смачивать его прохладной водой и разбрызгивать свежие ароматные капли, поглаживать кожу краешками листьев. Мама сохранила его искусство, но не один в один, она парит немного иначе. Даже я что-то запомнила и иногда пыталась повторить, но у меня получалось так себе.

Я беру один из веников обеими руками, заношу над плечом и резко ударяю воздух. На пол падает несколько листиков. Повторяю это упражнение еще раз, замахиваюсь слева, прямо и возвращаю веник на полку. Баня по-прежнему холодная и пустая. Да и пришла я сюда не за этим.

Надев купальник, выхожу в уличную жару. Солнце висит низко, но прохладнее пока не становится. Минуты три шагаю по дачной улице в резиновых шлепанцах не по размеру, отмахиваюсь полотенцем от мошек и щурюсь на свет. Добираюсь наконец до озера, но не прыгаю в него сразу – разглядываю.

Озеро выглядит плоским, непроницаемым. Поверхность с легкой рябью, в ней вырезаны кругляши кувшинок, небо и сосны отражаются слегка затемненными, как в солнцезащитных очках. Но если посмотреть под правильным углом, сквозь отражения можно разглядеть стебли и водоросли. Они уходят в зеленую глубь и едва заметно покачиваются – фрукты в вазочке с подтаявшим желе.

Я прыгаю с разбега, тяжело падаю в коконе из крошечных пузырьков, почти у дна зависаю на полсекунды и снова поднимаюсь: быстро, медленнее, едва-едва. Хочется толкнуть себя вверх, выскочить на поверхность и поскорее вдохнуть, но я терплю – точно знаю, что вода сама меня поднимет, даже если я замру и ничего не буду делать. Полная безопасность, гарантированный успех. Так приятно. Голова уже над поверхностью, я покачиваюсь, ложусь на спину. Смотрю в густо-голубое небо, на полупрозрачную луну и облака, уже подкрашенные розовым.

По запястью снова постукивают часы – беспокоятся, что я оказалась в шумном месте. Громкость воды, говорят они, сто децибел, больше, чем в метро. Я закрываю глаза и слушаю. Слушаю тишину – по крайней мере, так ее изображают в кино: ровный заполняющий гул, которого будто бы и нет, едва различимые отголоски детских криков, биение сердца. Звуки низкие, тягучие, как голос в сильном замедлении, и мне кажется, что время под водой тоже течет еле-еле. Не течет даже – стоит, едва потревоженное бьющими со дна ключами.

Уши наполняются водой, начинают ныть. Я снова переворачиваюсь и плыву назад, к мосткам на нашей улице, где оставила сланцы и полотенце. Деревянная поверхность успела высохнуть и нагреться, на кустах у берега качаются солнечные волны – это последние лучи отражаются от неровной поверхности озера. Лет в тринадцать я любила лежать здесь на закате и читать книжки Ричарда Баха про хорьков-пилотов, мечтала научиться управлять самолетом и когда-нибудь отправиться в путешествие по США на старенькой «Сессне». Правда, от книжки я постоянно отвлекалась – следила за движением таких же солнечных отсветов на кустах, за водорослями и водомерками, наблюдала за брачным танцем двух стрекоз, свешивалась с мостков, чтобы потрогать листья кувшинок. Вода оставалась теплой, еще можно было искупаться, но я никуда не торопилась – знала, что для этого будет завтра и послезавтра, а через неделю я приеду снова, со следующей книжкой в сумке и с новым арбузом у папы в багажнике. И я читала, пока не скрывалось солнце и не налетали комары и мошки, и в сумерках возвращалась в дом, чтобы вместе с родителями выпить чаю со смородиной. Перед сном шла в туалет на другом конце огорода, смотрела на звезды и оранжевые окна за сетчатыми занавесками. На следующий день я купалась, загорала, каталась на велосипеде и помогала маме собирать ягоды. А если вдруг начинался дождь, надевала папин свитер, серый с красными и белыми ромбами, и сидела с книгой на веранде.

Я трогаю лист кувшинки у берега и вылезаю из воды. Ложусь на мостки, и они тут же намокают от моей кожи и купальника. Смотрю на кусты, на водомерку и вспоминаю, что завтра тоже обещают дождь.