У Марии Терезии было много планов, касавшихся реорганизации системы управления. С характерными для нее трудолюбием и энергией она стремилась продемонстрировать подданным все преимущества просвещенного и сильного центрального правительства. Однако вскоре ей пришлось вновь переключить внимание с внутренней политики на международные дела, дипломатические комбинации и военные планы. Императрица вступила в общеевропейский заговор против Фридриха II и его государства.
К сожалению, в нашем распоряжении нет документа, подобного вышеупомянутому составленному тексту 1751 года, в котором анализировались бы события Семилетней войны. Нет никаких сомнений, что Мария Терезия дала бы в нем честную и прямую оценку ситуации и своих действий. Стала бы императрица упрекать себя за решения, которые она приняла? Единственное отражение ее взглядов в момент окончания войны (конец февраля 1763 года) мы обнаруживаем в письме графу Ульфельду. Там упоминалось о слухе, гласившем, что после заключения мира прусский король написал императрице письмо в самых лестных выражениях и получил от нее аналогичный ответ. По этому поводу Мария Терезия писала: «К своему глубокому изумлению, я слышала это уже от двух людей. Ни единое слово здесь не является правдой. Я благодарна королю за то, что он мне не писал; я бы никогда не смогла ему ответить. Моему сердцу нечего сказать ему».
Эта непримиримость в момент глубочайшего разочарования не должна нас удивлять. Против кого императрице было обратить свое негодование как не против мнимого виновника всех ее бедствий? Против Кауница? Однако Мария Терезия была слишком честна для того, чтобы не признать, что ее государственный канцлер проводил лишь ее собственную политику.
Итак, после заключения Аахенского мира в Вене была проведена серия совещаний под председательством императрицы, посвященных будущему направлению австрийской внешней политики и отношениям с другими европейскими государствами. Франц Штефан 18 марта 1749 года составил ноту, в которой в довольно примитивной форме изложил весьма правильную и здравую мысль. Император писал: «Того, у кого есть хорошая и многочисленная армия и средства на ее содержание, враги будут уважать и не смогут с легким сердцем напасть на него. Он сохранит друзей и приобретет новых союзников. Сильные ценят такую помощь, слабые охотно отдают себя под защиту более могущественных. Поэтому внутреннее усиление монархии является основой ее международного положения, и ему следует уделять величайшее внимание. От Франции и Турции пока не следует бояться нападения. Только пруссак стремится использовать миролюбивые настроения во всей Европе, чтобы совершать свои набеги. Не следует раздражать его открытой ненавистью и по любому поводу упрекать людей в том, что они действуют на благо Пруссии — в этом нет никакой пользы». В заключение император рекомендовал вступить в союз с «морскими державами» и Россией.
Ключевой фигурой в сфере внешней политики стал граф Венцель Антон Кауниц, внук графа Доминика Кауница, одного из ближайших соратников Леопольда I. Младший Кауниц был представителем Австрии на переговорах в Аахене, когда ему едва исполнилось 37 лет. До этого он имел опыт деятельности в качестве чрезвычайного посланника при итальянских дворах, а также был гражданским советником Карла Лотарингского в Нидерландах. В этих миссиях он доказал свои выдающиеся качества как дипломата.
Кауниц представил императрице меморандум на 126 страницах, в котором доказывал, что Австрия должна стремиться к союзу с Францией. Он писал, что «если король Пруссии считается злейшим и опаснейшим врагом, а потеря Силезии непереносимой, то следует предпринимать все усилия для того, чтобы ослабить этого короля и вернуть Силезию». Рассчитывать на содействие морских держав в этой сфере не приходится, да они и не смогут эффективно поддержать Австрию. Поэтому «для достижения великой цели нет иного пути, кроме согласия с Францией». Этого согласия, однако, можно добиться только в обмен на определенные уступки: «следует принять великодушные решения, пожертвовав французам провинцию в Италии или в Нидерландах». С этой программой согласился и граф Ульфельд, не подозревавший, что она станет для Кауница ключом к должности канцлера. Ульфельд не испытывал к Франции такого недоверия, как многие другие участники конференций. Харрах и вице-канцлер Рудольф Колоредо считали альянс с Англией единственным действительно возможным путем, по которому следовало двигаться австрийской внешней политике. Однако после смерти Харраха 5 июня 1749 года в состав участников Тайной конференции был призван фельдмаршал граф Баттьяни, который целиком поддержал план Кауница.
По рекомендации Ульфельда Кауниц был направлен послом в Париж. Несколько месяцев спустя он сам начал сомневаться в осуществимости своего замысла. В Париже он обнаружил, что Англия и Франция соперничают за расположение Пруссии, готовые гарантировать ей обладание Силезией. Кауниц писал в Вену: «В этих условиях нам не остается иного разумного средства для обеспечения нашей безопасности, кроме как забыть о потере Силезии, избавить прусского короля от всякого беспокойства по этому поводу и привлечь его к нашему союзу с морскими державами».
Мы не знаем, как Мария Терезия отреагировала на эти строки. Достоверно известно только то, что она отвергла подобное предложение, а Кауниц счел за лучшее изменить свои взгляды и заверить, что он никогда не думал о союзе с Фридрихом II. В 1753 году он был назначен императорским государственным канцлером с расширенными компетенциями. Граф Ульфельд стал оберст-гофмейстером, Бартенштейн — вторым президентом Директории. При этом изначально Кауниц, похоже, не собирался воплощать в жизнь проект, предложенный им в 1749 году.
Историк Адольф Беер в одной из своих публикаций постарался доказать миролюбие Марии Терезии. По его словам, в австрийских государственных архивах нет ни одного документа старше 1755 года, в котором содержалось бы намерение напасть на Пруссию. Беер утверждал, что только страх перед новой агрессией Фридриха II руководил действиями австрийских политиков. Вена внимательно следила за политикой России, живо откликнулась на английское предложение короновать эрцгерцога Иосифа римским королем (то есть сделать его будущим преемником своего отца на императорском троне) и всеми силами старалась сохранить взаимопонимание между Лондоном и Петербургом. Это соответствует действительности — с учетом того, что австрийская дипломатия все еще серьезно сомневалась в возможности поссорить Францию с Пруссией. Беер признает, что «Кауниц тихо размышлял об отвоевании Силезии и держал свои идеи 1749 года в запасе на случай, если представится возможность их осуществить». Однако австрийский историк категорически отрицал наличие у Марии Терезии наступательных планов, направленных против Пруссии.
На деле ситуация была прямо противоположной. Кауниц в Париже отказался от агрессивных планов, имея на то веские причины. Он вновь обратился к ним лишь потому, что очень хорошо знал: чтобы остаться австрийским канцлером, нужно проводить политику реванша по отношению к Пруссии. Кауниц нашел благоприятный момент для осуществления своего замысла; он проявил себя при этом искусным дипломатом, но плохим государственным деятелем. Конфронтация с Пруссией никогда не была в интересах австро-венгерского государства, истинной основательницей которого являлась Мария Терезия. Настоящий государственный деятель смог бы понять, что Австрия должна спасти из наследства Священной Римской империи то, что сможет легко включить в свой состав, и добиться этого лучше всего за счет соглашения с Берлином.
Собственно, Кауниц тоже пришел к этой мысли. Однако личные интересы удерживали его от того, чтобы настаивать на компромиссе с Пруссией перед лицом энергичной императрицы, которой подобные предложения были явно неприятны. Увы, в Австрии всегда было слишком мало чиновников, имеющих мужество защищать «неугодные» взгляды. Англичанин Чарльз Хенбери так характеризовал отношения канцлера и императрицы: «У Кауница есть преимущество, которым не располагает никто, кроме него. Оно заключается в том, что императрице нет нужды опасаться его талантов. Она видит в нем человека, который ведет дела под ее присмотром согласно ее указаниям. Она считает, что сама воспитала его таким образом, и не испытывает никакой ревности и никаких подозрений по отношению к собственному творению».
Не были плодом деятельности Кауница и условия, благоприятствовавшие задуманному Марией Терезией реваншу. Первое сражение Семилетней войны прогремело далеко на западе, в американских колониях, 28 мая 1754 года: Джордж Вашингтон завязал бой с французскими солдатами, пытавшимися построить цепочку блокгаузов на Миссури. Интересы Франции и Англии вступили друг с другом в такое противоречие, которое можно было разрешить лишь силой оружия.
Предположительными театрами военных действий в Европе были голландские «барьерные крепости» в Австрийских Нидерландах[28] и Ганновер — родина английской династии. В связи с этим Англия потребовала от Австрии отправки в Нидерланды 30-тысячной армии, а Франция от Пруссии — организации операции против англичан в Ганновере. Кауниц в ответ предложил только 10–12 тысяч человек при условии, что англичане и голландцы выставят в поле такие же силы, а Фридрих II ответил французам, что в случае вторжения в Ганновер ему тут же придется иметь дело с 60 тысячами русских в Курляндии и 80 тысячами австрийцев в Силезии. Прусский король намекнул на то, что не собирается продлевать истекающий летом 1756 года Бреславльский союзный договор и готов сражаться на стороне Франции только в том случае, если она сможет натравить Османскую империю на Россию и Австрию, сковав тем самым их силы.
Венский двор был в курсе франко-прусских переговоров. В августе 1755 года Кау-ниц в самой решительной форме посоветовал императрице установить контакт с Францией. Парижу планировалось сделать заманчивые предложения: отдать нидерландскую провинцию испанскому принцу дону Филиппу[29] в обмен на Парму и Пьяченцу и поддержать кандидатуру принца Конти на польский престол. Кауниц планировал создать большой альянс в составе Австрии, Франции, Испании, Неаполя и России, к которому можно было бы обещаниями прусской территории привлечь шведов и саксонцев. Этот альянс был способен вступить в бой с «морскими державами» и Пруссией. В планы Австрии входило не только отвоевание Силезии, но и уменьшение монархии Гогенцоллернов до таких пределов, которые раз и навсегда лишили бы ее возможности войти в число великих держав.
Император Франц поддержал этот проект после того, как Кауниц заверил, что «морские державы» при заключении мира бросят Пруссию на произвол судьбы. Канцлер лично составил инструкцию австрийскому посланнику в Париже графу Георгу Штарем-бергу и отправил ее 21 августа 1755 года, не поставив в известность других министров. Именно это послание, а не пресловутое письмо маркизе Помпадур стало тем решающим шагом, за который Мария Терезия несет полную ответственность. Речь шла не о страхе перед интригами и агрессией прусского короля, поскольку если подобные и существовали в действительности, то их целью были Ганновер, рейнские и франконские земли, но не территории австро-венгерской монархии. Даже те историки, которые трактуют Семилетнюю войну как наступательную со стороны Пруссии, не отрицают агрессивных намерений Марии Терезии. Ведь Австрия требовала от Франции активного участия в войне против Пруссии, обещая все новые уступки в Нидерландах, а австрийский дипломат в Петербурге заключил с царицей Елизаветой соглашение, по которому 80 тысяч русских солдат должны были весной 1757 года вторгнуться в Восточную Пруссию и присоединить ее к России.
Версальский договор от 1 мая 1756 года формально носил оборонительный характер, поскольку французы не были заинтересованы в полном расчленении Пруссии. Мария Терезия хладнокровно отказалась от связи с Англией, которая в свое время оказала ей немалую помощь в сохранении владений Габсбургов. Однако Лондон и сам 16 января 1756 года заключил Вестминстерскую конвенцию с Берлином, в соответствии с которой обе стороны обязались действовать в согласии друг с другом. 13 мая императрица открыто заявила британскому дипломату лорду Кейту: «Не я отбросила старую систему, а Британия покинула меня, вступив в союз с Пруссией. Я и прусский король несовместимы, никакая сила на свете не заставит меня вступить в альянс, в котором он участвует».
С момента аудиенции прусского посланника фон Клингреффена 26 июля[30] Мария Терезия понимала, что она находится на пороге столкновения. Ее ответ, данный прусскому дипломату, — вопреки обыкновению она зачитала текст по бумажке — был скорее призывом к началу войны, чем попыткой достичь взаимопонимания. «Дама желает войны», — справедливо сказал по этому поводу Фридрих II. Императрица была возмущена только тем, что ненавистный противник не оставил ей возможности определить момент начала войны, что его не удалось ввести в заблуждение. Ложь вообще плохо удавалась Марии Терезии; ее характер не позволял ей изображать готовность к компромиссу, о котором она в реальности ничего не хотела и слышать.
Верила ли сама Мария Терезия, что ей удастся реализовать свою программу 1755 года? Разумеется, было не исключено, что ее армия сможет покрыть себя славой на поле брани и от случая к случаю одерживать победы. Однако не имелось никаких оснований надеяться на полное уничтожение сил противника. Союз с Россией с самого начала висел на тонкой нити — личности царицы; было ясно, что смена монарха приведет и к смене политики в неблагоприятном для Австрии отношении. По опыту Войны за австрийское наследство на энергичное участие Франции рассчитывать не приходилось. Субсидии, игравшие огромную роль, Лондон был способен выплачивать куда лучше, чем Париж, пообещавший по второму Версальскому договору (1 мая 1757 года) 12 миллионов ливров в год, но не выполнивший свое обещание.
Конечно, положение Фридриха II было далеко не радужным — против 430 тысяч неприятельских солдат он мог выставить в поле только 152 тысячи, оставив еще 59 тысяч в гарнизонах. Однако наивно было предполагать, что его силы быстро истощатся, а сопротивление будет сломлено. Франция еще до войны не была заинтересована в полной ликвидации Пруссии как значимого игрока, и не стоило ожидать, что она проявит большое рвение в достижении этой цели. Надежда отвоевать всю Силезию была слаба, все остальные комбинации являлись лишь дорогостоящими химерами.
На второй год войны радость от победы при Колине растаяла, а успехи Фридриха II при Россбахе[31] и Лейтене[32] подняли его авторитет на недосягаемую высоту, затмив славу Евгения Савойского. Очевидно, уверенность Марии Терезии в правильности решения начать войну постепенно начала таять. Новость о победе при Хохкирхе[33], полученная в Вене как раз в день именин императрицы, была встречена с большой радостью. Мария Терезия приказала отпраздновать ее в Шёнбрунне, организовав по этому поводу большой военный спектакль. Но отдельные блистательные победы австрийской армии, которая приобрела блестящего командира в лице лифляндца Эрста Гидеона фон Лаудона, были недостаточны для того, чтобы заставить пруссаков отказаться от Силезии. Когда французские контрибуции перестали поступать, нужда в деньгах стала отчаянной. Придворные аристократы по требованию Гаугвица внесли в казну полмиллиона гульденов в обмен на императорские долговые обязательства. Императрица, уже заложившая часть своих бриллиантов, оказалась вынуждена продать оставшиеся. С 1761 года силы Австрии стали стремительно таять, и даже генералы устали от бесплодных кампаний. Императрица, однако, не желала и слышать о мире до тех пор, пока приход к власти в России Екатерины II не убедил ее, что она осталась в одиночестве.
Губертусбургский мир 13 февраля 1763 года формально восстанавливал то положение дел, которое существовало на конец Войны за австрийское наследство. Однако кампания, потребовавшая столь больших жертв, стала серьезной неудачей для политики Марии Терезии и графа Кауница. Пруссия, напротив, смогла укрепить свое феноменально возросшее могущество. Даже те, кто сомневался в долговечности успехов Фридриха II, вынуждены были признать, что тот достойно прошел через самое тяжелое испытание и что Пруссия окончательно вошла в число великих держав. В соответствии со взглядами того времени, это был прямой ущерб для Австрии, который следовало компенсировать. Последствиями этих взглядов были несчастливая внешняя политика Иосифа II и еще более губительные для монархии Габсбургов действия Тугута[34].