Держава последнего представителя рода Габсбургов все еще была совокупностью династических владений. При Карле VI удалось сделать лишь первые шаги к созданию из множества унаследованных и завоеванных земель единой структуры. Историки не раз предпринимали попытки привязать рождение идеи единого австрийского государства к событиям 1526 года, когда внуки Максимилиана I получили богемскую и венгерскую короны; однако эта точка зрения не выдерживает критики. Не было никаких причин, вынуждавших стремиться к единству государства; скорее конфессиональные мотивы мешали разделу владений немецких Габсбургов — в начале XVII века католическая Контрреформация собирала силы для последней своей большой кампании. В рамках самой династии нераздельность земель отнюдь не имела характера закона. Не хватало лишь энергичного принца, который после смерти Маттиаса мог бы оспорить право Фердинанда II распоряжаться всеми владениями Габсбургов. В Богемии жители без каких-либо сомнений выбрали королем немецкого кальвиниста. Только австрийские земли были реально связаны друг с другом благодаря необходимости совместно обороняться от турецкой угрозы. Однако Тироль и Передняя Австрия вплоть до конца XVII века настаивали на своем особом статусе, сохраняли местное законодательство и не испытывали никакой потребности приспосабливаться к порядкам, принятым в других габсбургских владениях.
Карл VI еще во время Войны за испанское наследство не представлял себе, как превратить сумму подвластных ему земель в единый политический организм. Даже после смерти старшего брата, Иосифа I, открывшей ему путь к императорской короне, он считал необходимым овладеть Испанией и боролся за каждый кусочек итальянской или нидерландской земли, не приносивший ему ни доходов, ни торговых выгод и совершенно не готовый стать частью старых наследственных земель[1]. Для Карла VI владения Габсбургов были лишь средством укрепить положение своей династии в Европе. Императорский титул, не дававший никакой власти, являлся лишь символом высокого ранга, обеспеченного обширной собственностью. Уже Хемниц[2] и Пуфендорф[3] не сомневались в том, что династия Габсбургов не нуждается в императорском титуле для того, чтобы править великой державой. При этом они считали весьма маловероятным, что другие имперские князья смогут сохранить свою политическую независимость, если Габсбурги отвернутся от Империи и выйдут из ее состава.
Этот путь был открыт. В соответствии с Вестфальским миром, Империя представляла собой конфедерацию суверенных правителей, которые не могли воспретить могущественному монарху выйти из ее состава. Невозможно было помешать королю Богемии и Венгрии превратить германские владения в еще одно самостоятельное королевство, предоставив Империю своей судьбе. И вечной, немеркнущей заслугой Габсбургов остается то, что они на протяжении двух столетий всеми силами стремились сохранить хотя бы внешнее единство германской нации. На немецкой земле не было в те времена другой силы, которая справилась бы с этой задачей. Ничем не примечательный Бранденбург только под скипетром Великого курфюрста[4] стал превращаться в значимую силу. Однако Гогенцоллерны все еще вынуждены были расплачиваться за субсидии, отправляя гренадеров и драгун к Белграду и Турину, и шаг за шагом повышать свой статус в Империи в противоборстве с Веной. Бранденбург-Пруссия возвысилась в постоянной борьбе против Габсбургов, однако никогда не смогла бы стать их наследницей, если бы немецкая нация оказалась совершенно раздробленной.
Утрехтский мир завершил Войну за испанское наследство; в нем была признана идея европейского равновесия — драгоценное наследство Вильгельма Оранского. Империя Габсбургов, ядром которой стали немецко-венгерские земли династии, вошла в систему великих держав Европы. Старый Австрийский дом, главами которого были император и католический король, опиравшийся на богатства обеих Индий, прекратил свое существование[5]. Милан, Неаполь и Испанские Нидерланды, доставшиеся Карлу VI из испанского наследства, несли в себе частицу былого блеска, но не умножали его власть. Одна Богемия поставляла Габсбургам больше денег и солдат, чем весь этот итальянско-бургундский конгломерат земель.
Несмотря на юношескую любовь к испанской пышности, Карл VI не мог закрыть глаза на то, что главной опорой его власти были дунайские владения. Будущее династии зависело от сплоченности этих земель, и любой их раздел привел бы к гибели великой державы и потере императорской короны. Отец Карла, Леопольд I, недвусмысленно заявил об этом в своем завещании от 26 апреля 1705 года. В этом документе император предусмотрел меры на случай, если его второй сын не сможет удержаться на троне Кастилии и Арагона. Если бы Карл лишился своих испанских владений, гарантированных ему по договору от 12 сентября 1703 года, как компенсацию он мог получить только земли угасшей боковой линии Габсбургов — Тироль и Переднюю Австрию (австрийскую Швабию и Брейзгау) — и то лишь в качестве апанажа[6], без суверенных прав. В рамках династии должен был соблюдаться принцип первородства.
Этот же принцип Карл VI провозгласил 19 апреля 1713 года на собрании своих министров и тайных советников, закрепив его в так называемой «Прагматической санкции». У него пока не родилось ни одного ребенка, хотя еще в 1708 году он женился на Елизавете Кристине Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Тем не менее, не было никаких оснований отказываться от надежд на потомство. Карл VI, оставшийся последним представителем своей династии, считал необходимым защитить права своих будущих детей от возможных притязаний со стороны дочерей покойного старшего брата Иосифа I. Для этого ему не пришлось прибегать к каким-либо нововведениям или нарушению существующих норм — достаточно было соблюдать принцип первородства. Была установлена следующая очередь наследников престола:
— сыновья Карла VI, а в случае их смерти — его дочери по старшинству;
— дочери Иосифа I;
— сестры Карла VI;
— представители остальных линий Габсбургов по старшинству.
Принцип нераздельности всех владений являлся чисто династическим законом, однако он имел государственно-правовое значение. В ту эпоху стремление к сохранению политического могущества, основой которого служит комплекс владений, распространяется от правителей на их подданных; династический интерес становится народным. Более десятка сословных представительств (ландтагов), на которых собрались епископы, прелаты, дворяне, рыцари и горожане, дали свое согласие на принятие нового закона. Все их участники прекрасно понимали, что этот шаг имеет большое значение как для их повелителя, как и для них самих. Было очевидно, что в едином и нераздельном государстве центральная власть будет постепенно забирать себе все больше полномочий. Именно поэтому сословия потребовали за согласие подтверждения старых «прав и свобод» — своей традиционной автономии. Самое большое значение имело соглашение по поводу «Прагматической санкции», достигнутое в 1722–1723 годах с венгерским сеймом. Королевство Венгрия в лице своих законных представителей заключило с династией Габсбургов договор, на котором покоилось существование австрийской монархии вплоть до последних ее дней.
Ключевое значение в рамках этого документа имели два параграфа. Пятый параграф статьи 1 венгерского закона 1723 года устанавливал, что «любой наследник мужского или женского пола, который в соответствии с признанным в Австрийском доме правом первородства становится правителем королевств и земель Австрийского дома, в силу того же права в этом и во всех последующих случаях становится полновластным королем Венгрии и связанных с ней королевств и провинций, которые также остаются нераздельными». Седьмой параграф статьи 2 устанавливал, что венгерские короли должны быть законными потомками Леопольда I, придерживаться римско-католической веры и носить титул эрцгерцога или эрцгерцогини Австрии. Здесь же было зафиксировано, что королевство Венгрия неотделимо от других земель, где правят потомки Леопольда. Только если последние полностью вымрут, венгерские сословия могли воспользоваться своим древним правом и избрать монарха.
Так по воле венгерского сейма наследственное право династии приобрело форму союза двух самостоятельных государственных образований. Владения дома Габсбургов стали единой монархией, состоявшей из двух частей, каждая из которых сама по себе объявлялась также нераздельной.
Договор с Венгрией не мог считаться обязательным для старых наследственных владений Габсбургов, входивших в состав Империи, пока последняя не дала на это согласия. Такое согласие было получено в виде признания «Прагматической санкции» рейхстагом[7]. Решающую роль в этом сыграл прусский король Фридрих Вильгельм I; без его голоса и активной агитации никогда не удалось бы добиться от имперских сословий одобрения весьма неоднозначного и несомненно противоречившего законам Империи документа. В октябре 1726 года Фридрих Вильгельм I заключил с императором договор в Вустерхаузене, ставший продолжением политики, которую повел Великий курфюрст в конце правления и которая позволила Фридриху I добиться признания своего королевского титула. Берлинский договор от 23 декабря 1728 года еще сильнее углубил сотрудничество — обе державы сделали важные шаги навстречу друг другу. Пруссия обязалась «вечно и всеми силами гарантировать» новый австрийский порядок престолонаследия. В ответ император пообещал поддержать притязания Гогенцоллернов на Юлих и Клеве в случае пресечения Пфальц-Нойбургской династии.
В апреле 1731 года венский двор решил вынести «Прагматическую санкцию» на рассмотрение рейхстага в Регенсбурге, хотя два влиятельных курфюрста, саксонский и баварский, высказывались категорически против принятия этого документа. Оба князя были женаты на дочерях Иосифа I и рассчитывали на раздел габсбургского наследства после смерти Карла VI. И Мария Иозефа Саксонская, и Мария Амалия Баварская при вступлении в брак отказались от своих наследственных прав, в связи с чем не имели никакого преимущества перед дочерями императора. Однако законы Империи давали достаточно оснований для того, чтобы объявить династический закон Карла VI не имеющим силы. Очевидно, что уния немецких имперских земель с Венгрией не соответствовала самой сути Империи, и Генрих фон Бюнау[8] мог с полным основанием называть «Прагматическую санкцию» государственным переворотом. Если бы рейхстаг занял аналогичную позицию, то пострадали бы все уже достигнутые соглашения — даже согласие сословий наследственных земель Габсбургов оказалось бы вне закона. В этом случае раздел становился практически неизбежным.
Именно поэтому было важно, чтобы самый могущественный из князей — и к тому же протестант — высказался за гарантию «Прагматической санкции» и оказал давление на других правителей. Фридрих Вильгельм I направил ноту в княжества Байрейт и Ансбах, Саксен-Готу, Саксен-Эйзенах, Вюртемберг, Брауншвейг, Вольфенбюттель и Ангальт. В этом документе говорилось: «Отовсюду мы получаем известия, что во многих местах в пределах и за пределами Германской империи лелеют замысел, в случае смерти ныне правящего Римского императора без наследников мужского пола, от чего пусть убережет нас милосердный Господь, не допустить вступления в силу Прагматической санкции, а разделить австрийские королевства, провинции и земли между претендентами, которые заявят свои права. Но Вы в силу Вашего дарования легко поймете, какие невзгоды и напасти, война и кровопролитие возникнут во всей Германской империи, если раздел названных королевств, провинций и земель произойдет, а те, кто лелеет подобные планы, хотя бы просто попытаются их осуществить. Вы наверняка придете к тому же выводу, что и Мы — что любой немецкий патриотичный князь, желающий и себе самому, и Германской империи блага, процветания и безопасности, не может поступить иным образом, кроме как проголосовать за названную гарантию».
Дискуссии в рейхстаге осложнялись тем обстоятельством, что совпали с рассмотрением жалоб на изгнание протестантов из архиепископства Зальцбургского. Это явно не улучшило настроений при императорском дворе, связанном с Зальцбургом конфессиональными интересами. Тем не менее, 11 января 1732 года было вынесено решение, в соответствии с которым «гарантия призвана защитить и сохранить честь и безопасность Империи, ее законы и свободы каждого сословия». Перед голосованием баварская делегация покинула зал заседаний, предварительно заявив о том, что подобные решения не могут приниматься большинством голосов. Родственная баварцам правящая династия Пфальца воздержалась от участия в заседании; Саксония присоединилась к баварскому протесту.
Австро-прусское взаимопонимание сохранялось еще на протяжении двух лет. Однако следующий европейский конфликт — Война за польское наследство 1734 года — убедил Фридриха Вильгельма I в том, что император не собирается выполнять свое обещание по поводу Юлиха и Клеве, что Вена стремится не допустить укрепления позиций Пруссии на Рейне и в целом не готова больше к совместным действиям в германском вопросе. В ответ прусский король сблизился со своим сыном, которого назвал «тем, кто отомстит за меня», и согласился сотрудничать с Францией, если из этого можно извлечь какую-либо пользу. При посредничестве французов Фридрих Вильгельм I заключил договор с Пфальцем, отказавшись от Дюссельдорфа и нескольких округов и получив взамен большую и богатую часть герцогства Юлих и Равенштейн.
Отступив в одностороннем порядке от Венского договора, являвшегося условием согласия Пруссии на «Прагматическую санкцию», венские политики сделали гарантию со стороны Империи бессодержательной. Даже если бы Фридриху Вильгельму I удалось пережить императора, он вряд ли был готов обнажить меч ради соблюдения австрийского закона о престолонаследии. Его сын знал, что действует в духе своего оскорбленного и разочарованного отца, когда при принятии решений ориентировался только на выгоду своего королевства и династии.
Запутанной и ненадежной была внешняя политика императора, не слишком разумно и энергично действовал он и в сфере управления своими землями. Государственный долг рос, и состояние финансов не допускало усиления армии. В то же время, по мнению принца Евгения Савойского[9] и всех дальновидных государственных деятелей, сильное войско было нужнее для сохранения государственного единства, чем все гарантийные договоры, вместе взятые. Уже в 1703 году в Вене начали ставить эксперименты с развитием банковской системы, укоренившейся к тому времени в Западной и Южной Европе, ожидая повышения кредитоспособности государства и мобилизации капитала. Красивыми фразами сопровождалось создание в 1714 году государственного банка, получившего длинное и пышное название. Патент от 14 декабря того же года провозглашал стремление к повышению государственных доходов и снижению долгового бремени, к регулярной выплате денег солдатам и уменьшению нагрузки на подданных. Планировалось, что кредит будет упорядочен, растраты прекратятся, все необходимое будет вовремя закупаться, ремесленникам и промышленникам предоставят дешевые займы, крестьянам станет легче выплачивать свои подати и избегать задолженности.
Для обеспечения ликвидности все, кто получал деньги из банка (к примеру, придворные и государственные чиновники) или вел с ним дела, должны были принудительно открывать в нем вклады. Однако, как и предсказывал самый знающий и способный финансист той эпохи, граф Гундакер Томас Штаремберг, этих денег не хватило для обеспечения деятельности банка, с которым государство связывало очень высокие ожидания. Частный капитал предпочитал Венский городской банк, казавшийся ему более надежным. Основанный в 1705 году, этот банк опирался на обильные и разнообразные доходы Вены и служил в первую очередь для финансирования торговых операций горожан. Находившийся под управлением Штаремберга, он процветал и вскоре стал вести дела с государственными финансами, вытесняя погрязший в долгах государственный банк.
Вскоре последний сошел со сцены, и финансовыми делами вновь стала заниматься Надворная палата. Ей подчинялись палаты в австрийских провинциях и в венгерских городах, поставлявших драгоценный металл. Венгерская надворная палата в Пресбурге из-за плохого финансирования находилась в удручающем состоянии — она не приносила правительству никакой пользы, и не нашлось ни одного человека, который взялся бы привести в порядок ее дела. Палаты и банки были не в состоянии справиться с государственным бюджетом. Предполагалось, что в 1718 году корона получит 14 миллионов гульденов дохода; из этой суммы на одну только армию — в мирное время! — требовалось более 9 миллионов. Хотя последняя война с турками завершилась блистательным мирным договором в Пассаровице (21 июля 1718 года), расходы на нее составили 60 миллионов гульденов.
Потребности двора, к которому причисляли и тайных советников, были весьма велики. С 1717 года отменили обеды при дворе, поглощавшие огромные суммы, одновременно повысив жалованье придворным. К жалованью, однако, прибавлялось множество других выплат; чиновники, пользовавшиеся расположением императора, часто объединяли в своих руках несколько должностей. «Лейб-медики», которых было девять, получали столько же, сколько тайные советники -2 тысячи гульденов в год. На придворную музыку в 1726 году было потрачено 159 тысяч гульденов, на оперу 50 тысяч, на охоту 34 тысячи.
Каждый, кто мог найти хоть какой-нибудь повод, выпрашивал у императора подарки. Граф Кёнигсэгг, являвшийся до 1738 года президентом надворного военного совета, получал в общей сложности 30 тысяч гульденов в год, однако потребовал еще и дотации в 100 тысяч гульденов. Ему было выдано 50 тысяч в виде венгерских поместий, реальная стоимость которых была как минимум на порядок больше. В моменты величайшей нужды создавались комиссии по экономии, однако даже они не могли ничего поделать с подобным разбазариванием коронных владений. За 16 лет Карл VI раздарил королевское имущество стоимостью 9 миллионов гульденов, что соответствовало годовому военному бюджету. Любое путешествие императора приводило чиновников Надворной палаты в отчаяние, поскольку расходы росли неимоверно. Одна только поездка в Грац в 1728 году потребовала 1147 000 гульденов. Мирные договоры обходились не дешевле, чем военные кампании, поскольку переговоры сопровождались повсеместной раздачей взяток. В 1726 году на «тайные расходы во имя поддержания мира» потребовалось два с половиной миллиона гульденов. Только такие выплаты осуществлялись пунктуально; жалованье чиновников, офицеров, даже деньги для солдат задерживали, насколько можно. Пенсионеры нередко получали лишь четверть того, что им причиталось. Военный бюджет составлял 18,8 миллионов гульденов в 1730 году и вырос к 1734 году в результате Войны за польское наследство до 32 миллионов. Неудачная война с Турцией, в которую Карл VI дал себя втянуть в последние годы правления[10], еще больше увеличила расходы. Сбор «турецкого налога» оказался практически невозможным, его в итоге выплачивали только ключевые наследственные владения Габсбургов — Австрия и Штирия. В 1739 году уже не осталось имущества, которое можно было бы отдать в залог. Во всей Империи не нашлось бы и двадцати человек, способных собрать без проблем 20 тысяч гульденов для уплаты налогов.
Государственные доходы состояли из прямых налогов и различных пошлин. «Военные контрибуции» могли взиматься с согласия ландтагов. В 1739 году контрибуция в наследственных землях принесла 8 миллионов гульденов (в Богемии 3,1 миллиона, в Моравии 1 миллион, в Силезии 2 миллиона, в Нижней Австрии 900 тысяч и так далее). Введенный в 1734 году налог на имущество приносил 1,25 миллиона, «турецкий налог» 1736 года — 2,8 миллиона гульденов. Множество остальных налогов — на алкоголь, соль и табак, а также таможенные пошлины — не приносили значительного дохода. Если сравнивать эти цифры с потребностями армии и двора, становится ясно, почему императорские агенты искали займы по всему свету.
Внутри страны приходилось раскошеливаться Церкви, которая в наследственных землях оказалась наиболее сговорчивой. В 1734 году австрийские монастыри уплатили 750 тысяч гульденов, богемские — 311 тысяч, венгерские — 170 тысяч. В 1739 года духовенство в немецких наследственных землях принесло казне 1,18 миллиона гульденов. Правительство требовало займов и от частных лиц. Так, высокие государственные должности раздавались в обмен на суммы в размере до 150 тысяч гульденов. Уже в 1736 году государственный долг составлял около 100 миллионов, при вступлении Марии Терезии на престол он был еще выше (точные подсчеты не производились). Чтобы представить себе размер этой суммы, достаточно сказать, что в лучших тавернах Вены прекрасный обед из 6–7 блюд стоил 24 крейцера, или 0,4 гульдена, а обычный обед горожанина — всего 6 крейцеров. Боевой конь стоил 55–85 гульденов, а дневное жалованье богемского ткача составляло 3 крейцера.
Карл VI никогда не терял надежды на то, что у него появится отпрыск мужского пола. Его кончина оказалась внезапной. Многие ждали скорее смерти императрицы, болевшей уже много лет; в этом случае крепкий 55-летний мужчина мог бы жениться вторично и обзавестись сыном. Тем не менее, по понятным причинам старшая дочь императора, Мария Терезия, была в центре множества династических и дипломатических комбинаций. Ее двоюродные сестры из Саксонии и Баварии мечтали женить на ней своих старших сыновей. Вторая супруга Филиппа V, королева Испании Елизавета, в 1726 году заключила с императором договор, в соответствии с которым две из трех его дочерей должны были выйти замуж за испанских принцев. Во время заключения Берлинского договора при венском дворе существовала даже партия, выступавшая за брак Марии Терезии с будущим Фридрихом II — династический альянс Габсбургов и Гогенцоллернов. Граф Фридрих Генрих фон Зекендорф, императорский посланник в Пруссии, преследовал именно такую цель. С этим же была связана поездка президента имперского надворного совета, графа Иоганна Вильгельма Вурмбранда, к прусскому двору. Возможно, и сам принц Евгений был причастен к плану — в конце концов, оба названных дипломата являлись его доверенными лицами.
Тот, для кого различие конфессий не является непреодолимой преградой, может представить себе, какой поворот приобрела бы немецкая история, если бы династия Гогенцоллернов стала наследницей Габсбургов; впрочем, баварский или саксонский брак дает не меньше поводов для воздушных замков. Карл VI, однако, не испытывал ни малейшей склонности к подобным прожектам; он хотел передать свое наследство по женской линии, а не вручать его другой династии. Его внуки должны были остаться Габсбургами, поэтому дочери императора нужен был жених королевской крови, однако без масштабных владений. Когда единственный сын Карла VI умер в младенчестве, монарх стал рассматривать кандидатуру принца Лотарингии, род которого нашел себе пристанище в Вене со времен кампаний Людовика XIV. Из числа представителей этой династии добрую память о себе оставил герцог Карл IV, во главе австрийских и немецких войск снявший турецкую осаду с Вены и успешно начавший кампанию в Венгрии. Его добропорядочность и благородство, а также счастливый брак с Элеонорой, сестрой императора Леопольда I, обеспечили весьма благосклонное отношение в Вене к его потомкам. Даже легкомыслие и любовь к пышности, которыми отличался сын Карла IV Леопольд, вернувшийся по условиям Рисвикского мира в свои владения, не могли поколебать репутацию лотарингской династии.
Изначально Карл VI хотел сделать своим зятем принца Клеменса, однако последний скончался уже в 1723 году. Тогда внимание императора переключилось на его брата, Франца Штефана, родившегося в 1708 году. Карл VI пожаловал принцу герцогство Тешен и заботился о его воспитании. Франц Штефан не питал склонности к ученым занятиям, на протяжении всей своей жизни так и не научился писать разборчиво и предпочитал проводить время на охоте и в азартных играх. Тем не менее, серьезная атмосфера, царившая в окружении императора, подействовала на него достаточно сильно для того, чтобы вызвать определенные изменения в его характере, о чем открыто сожалели лотарингские земляки принца.
В 1729 году Франц Штефан начал править своим герцогством, а годом позже получил от французского короля в качестве лена герцогство Бар. В своих владениях новый властитель, однако, не задержался. Посетив Нидерланды, Англию, Ганновер и Пруссию, он в конце 1732 года вернулся в Австрию. У нас есть все основания полагать, что хорошо сложенный, статный и веселый юноша уже тогда произвел сильное впечатление на пятнадцатилетнюю наследницу Карла VI (Мария Терезия родилась 13 мая 1717 года).
Юной принцессе предстояло взять на себя историческую миссию — продолжить династию Габсбургов. К счастью для себя, по внешности и характеру она была ближе к своей брауншвейгской матери, чем к тем испанским принцессам, которые столь часто становились в прошлом супругами представителей австрийского дома. Уже давно в стенах венского Хофбурга не появлялась такая здоровая, симпатичная и темпераментная девушка, как Мария Терезия. Адам Вольф, тщательно изучавший ее портреты, отмечает: «Она была выше среднего роста, однако весьма пропорционально сложена. Вплоть до старости ей удалось сохранить величественную осанку. У нее были прекрасный цвет лица и пышные светлые волосы. Ее светло-серые глаза были полны огня, нос с легкой горбинкой, красивый рот. Любое возбуждение или просто прогулка на свежем воздухе вызывали румянец на ее лице, делавший ее еще краше. У нее были маленькие белые руки и красивые ноги; ее походка была легкой и бодрой. Она была одной из красивейших женщин Европы, как в свое время ее мать, императрица Елизавета». Венецианский посланник Фоскарини не считал принцессу красивой, но отмечал обаяние, исключительные дарования и «величие ее взглядов». От английского посланника Робинзона мы знаем, что еще до замужества Мария Терезия начала интересоваться государственными делами: «Она восхищается добродетелями императора, но критикует его поведение и считает его почти уже только временным управляющим теми землями, которые однажды станут принадлежать ей».
У нас не так много информации о том, как воспитывали принцессу. Языки, религию и историю (которой она по понятным причинам живо интересовалась) ей преподавали иезуиты. Они не являлись выдающимися учеными своего времени, но, похоже, не были и религиозными фанатиками, поскольку не оказали вредного влияния на любознательную девушку. Впрочем, в характере Марии Терезии в любом случае были живость и разносторонность. Она занималась музыкой и танцами — и по словам тех, кто видел ее на придворных операх и балетах, достигла действительно профессионального уровня. Вместе со своей сестрой Марианной она с детства принимала участие в стрельбе по мишеням и в охотах, следуя склонностям своей матери.
В Вене вскоре все узнали о том, кто завладел сердцем принцессы. «Красавчик Франц», как его называли австрийцы, часто приезжал в столицу — особенно после того, как император назначил его своим наместником в Венгрии. Говорили, что эрцгерцогиня не отдаст свою руку никому другому. В 1735 году император также принял окончательное решение о браке и потребовал от юноши строгого повиновения своей воле, наградой за которое могла стать только рука наследницы престола.
Неудачная Война за польское наследство дала французам повод вновь протянуть руки к герцогству Лотарингия. Сначала оно стало пожизненным владением зятя Людовика XV — Станислава Лещинского, а после его кончины должно было превратиться во французскую провинцию. Франц Штефан оказался вынужден отказаться от своего наследства; в качестве компенсации за это он должен был получить Тоскану после пресечения династии Медичи. Ближайший советник императора, секретарь Тайной конференции Иоганн Христоф фон Бартенштейн, по легенде, крикнул колебавшемуся герцогу: «Не уступишь — не получишь эрцгерцогиню!» Мать Штефана, Елизавета Шарлотта Орлеанская, долго не могла простить сыну этот неизбежный шаг. Она считала, что сохранение лотарингского суверенитета, который в любом случае уже невозможно спасти без победоносной кампании против французов, было важнее, чем шанс основать новую императорскую династию, женившись на самой богатой наследнице Европы! Только на личной встрече в Иннсбруке в мае 1739 года гордая француженка примирилась с молодой четой.
31 января 1736 года при дворе официально объявили о помолвке, 12 февраля состоялась свадьба. За ней последовало паломничество в Мариацелль — особо почитаемое в австрийской династии святое место в Верхней Штирии. Молодая чета достаточно скромно жила в Вене до тех пор, пока Франц Штефан, ставший 9 июля 1737 года герцогом Тосканы, не отправился на войну с турками, в которую Карл VI дал себя вовлечь российской дипломатии. В результате все, что завоевал Евгений Савойский в блестящей кампании 1716–1717 годов, оказалось потеряно его бездарными преемниками — фельдмаршалом графом Лотаром фон Кенигсэггом, фельдцейхмейстером[11] графом Фридрихом Генрихом фон Зекендорфом, фельдмаршалом графом Оливером Уоллисом и фельдцейхмейстером графом Рейнгардом Вильгельмом Нейпергом, поспешившим заключить предварительный мир. Франц Штефан участвовал в победоносном сражении при Корнии 4 июля 1738 года, однако луч славы, в результате упавший на него, померк после неудач того же лета. В Вене отношение к молодому принцу, которого все еще считали чужаком, изменилось к худшему. Осенью 1738 года, заболев лихорадкой, Франц Штефан вернулся к молодой супруге. Император разрешил паре отправиться во Флоренцию, где супруги оставались с января до 27 апреля 1739 года, занимаясь неотложными делами Тосканы.
После возвращения на родину Мария Терезия и ее супруг столкнулись при дворе с далеко не самым дружелюбным отношением к себе. Росту авторитета Франца Штефана явно не способствовало то обстоятельство, что его наставники и доверенные лица, граф Нейперг и фельдмаршал Уоллис, оказались в тюрьме за допущенные ими в ходе войны ошибки. Кроме того, вопреки рекомендациям своих советников император не спешил делать зятя своим официальным наследником и добиваться его избрания римским королем[12]. Не только при дворе, но и в народе были глубоко разочарованы тем, что 12 января 1740 года Мария Терезия родила третью девочку подряд. Отношения герцогской четы с советниками императора были также далеко не блестящими. Эрцгерцогиню никто не посвящал в государственные дела, а с ее супругом самоуверенные господа из Тайной конференции нередко обращались довольно грубо.
Среди этих советников, так называемых «конференц-министров», было мало талантливых людей и еще меньше тех, кто отличался характером и чувством долга. После смерти принца Евгения Савойского 21 апреля 1736 года Тайной конференцией руководил верховный канцлер двора граф Филипп Людвиг фон Зинцендорф. Это был старый, уже отживший свое человек, продажный и думавший только о собственной выгоде. Ленивый и нерешительный, он, тем не менее, умело пользовался в личных целях дипломатическим опытом, который собрал на различных должностях начиная с 1705 года. Хотя его жалованье составляло 45 тысяч гульденов, он при решении любого крупного дела требовал деньги от заинтересованных лиц. На лотарингских делах он также уже успел заработать: отказавшись от своих наследственных прав на Монферрат, родственники Франца Штефана смогли получить причитающуюся им компенсацию только в обмен на уплату Зинцендорфу 100 тысяч гульденов, тепленькое местечко для его сына, имение во Фландрии и бриллиант для его жены.
Большим влиянием пользовались также братья Харрахи — граф Иосиф, президент надворного военного совета, и граф Алоис Раймунд, маршал Нижней Австрии. Однако они не отличались самостоятельностью, как и фельдмаршал Кёнигсэгг — представитель старого швабского семейства, верно служившего Габсбургам на протяжении многих поколений и добившегося высокого положения при дворе.
Значимой личностью был только граф Гундакер Томас Штаремберг, основатель Венского городского банка. Австрийское купечество доверяло честности Штаремберга больше, чем всем гарантиям государственных чиновников. С помощью своего банка графу удалось не допустить окончательного крушения государственных финансов под тяжестью кампаний в Польше и Турции, когда казна нигде не могла добыть наличных денег. Карл VI время от времени склонялся на сторону многочисленных противников и завистников Штаремберга, однако затем вновь и вновь был вынужден обращаться к нему за дельным и бескорыстным советом. Мария Терезия и ее супруг во всех важных вопросах советовались со Штарембергом в первую очередь; он стал их главной опорой в сложный период начала правления.
Внешней политикой на протяжении целого десятилетия руководил Иоганн Христоф фон Бартенштейн, сын профессора философии из Страсбурга; еще при Евгении Савойском именно он составлял все важные государственные документы. Своими знаниями он превосходил всех остальных приближенных императора. Написанные им документы отличались четким стилем и безупречной логикой, в то время как дипломаты из аристократической среды сочиняли многословные, но пустые тексты. В итоге, несмотря на искреннюю привязанность к высшему дворянству, Карл VI предпочитал опираться на своего образованного советника, занимавшего в Тайной конференции скромную должность секретаря. Естественно, что у Бартенштейна было много завистников, о нем ходили дурные слухи, для которых он сам нередко давал повод. Он много говорил, не выносил возражений и часто столь невежливо обращался с послами, что они предпочитали избегать его. Высокомерный Бартенштейн сыграл не последнюю роль в том, что отношения между берлинским и венским двором испортились.
Управление габсбургскими землями осуществлялось при помощи специальных придворных канцелярий, которые размещались в Вене и поддерживали контакт с представителями монаршей власти на местах. Самым важным из этих органов была Австрийская придворная канцелярия; на нее помимо прочего были возложены все общие дела государства и двора, которыми не занималась Тайная конференция. Во главе Австрийской канцелярии стоял верховный канцлер, являвшийся членом Тайной конференции. Второй канцлер занимался исключительно администрацией и судопроизводством в немецких наследственных землях; ему подчинялись Тирольская (или Верхнеавстрийская) и Внутри-австрийская придворные канцелярии, в сфере ответственности которых находились герцогства Штирия, Каринтия, Крайна, графства Гёрц и Градиска, марка Истрия и район Триеста. Существовали самостоятельные Богемская, Венгерская и Трансильванская придворные канцелярии, а также Нидерландский и Итальянский советы. Общими для всех габсбургских земель органами были только Надворный военный совет и Надворная палата, которые, однако, являлись не столько государственными, сколько императорскими структурами. Они отвечали за армию и финансы соответственно.
Правосудие, общественная безопасность, социальная политика, отношения между землевладельцами и их подданными, образование и местная администрация не входили в сферу ответственности центральных органов. Ими занималось местное управление — ландтаги и их комитеты («уполномоченные»), а также отдельные крупные землевладельцы. При Карле VI и в начале правления Марии Терезии земли пользовались такой же автономией, какой сегодня обладают субъекты конфедерации. Тироль и западные территории (Форарльберг, Австрийская Швабия, Брейзгау) были связаны с другими владениями Габсбургов только личностью монарха. То же самое касалось Венгрии и Семиградья, Богемии, Моравии и Силезии. Память об исторической связи между тремя последними из названных земель уже успела померкнуть; даже присягу монарху их представители приносили порознь, и «Прагматическую санкцию» их сословия рассматривали по отдельности, не считая нужным советоваться друг с другом. В Богемии политическое самосознание было развито не больше, чем в немецких землях. В отличие от Венгрии, Милана и Нидерландов, здесь не считали себя особым королевством, имевшим право предъявлять требования к правящей династии. Права сословий были значительно урезаны законом 1627 года, и богемский ландтаг даже не мог отправлять в Вену просьбы. Формально все органы самоуправления сохранились; члены местного правительства носили, как и прежде, звучные титулы, однако не обладали соответствующим влиянием. Власть местной аристократии над зависимым крестьянством была велика и нередко принимала достаточно жестокие формы после того, как в 1487 году крепостная зависимость была законодательно закреплена решением ландтага. Карл VI патентом от 27 января 1738 года постарался смягчить положение своих богемских подданных, разрешив им жаловаться в окружные инстанции. Однако это не привело к серьезным изменениям, поскольку местные чиновники назначались сословиями, то есть теми же дворянами, от которых они должны были защищать крестьян.
Главным инструментом Габсбургов, с помощью которого они защищали свое положение как в Империи, так и на международной арене, была армия, знамена которой развевались на полях сражений во всех концах Европы. Уже ландскнехты Максимилиана I содержались исключительно за счет императора. Карл V с их помощью в последний раз попытался продолжить традицию Штауфенов в Италии, его брат Фердинанд с помощью «немецких кнехтов» защищал крепости в Венгрии и на турецкой границе. В Тридцатилетнюю войну имперских войск больше не было — только императорские, принесшие присягу Австрийскому дому. Валленштейн вынужден был убедиться в том, что из императорского генерала нелегко сделать имперского князя — ведь император может вести войну даже против Империи. Полки, навербованные подчиненными Валленштейна, превратились в соединения постоянной армии. Их вели в бой Монтекукколи и Штаремберг, принцы Баденский и Лотарингский, наконец, незабываемый Евгений Савойский. Эта армия одерживала победы и над французами, и над турками. В Нидерландах, Неаполе и Испании немецкие гренадеры и богемские кирасиры проливали кровь — неизменно на службе Австрийского дома и лично императора.
Если не считать французского короля, ни один другой монарх Европы не мог выставить в поле более многочисленную армию. Несмотря на все свои финансовые проблемы, Габсбурги всегда находили источники денег и располагали обширными территориями, где могли вербовать солдат. На руку австрийцам оказалось то, что они в большинстве европейских конфликтов являлись союзниками папы, который не мог отказать в финансовой поддержке самой энергичной католической державе Европы. Кроме того, императорский титул позволял без каких-либо препятствий нанимать солдат не только в наследственных землях, но и на всех имперских территориях.
Армия Габсбургов была по своему национальному составу в первую очередь немецкой армией. Только полки, расквартированные в Италии, могли нанимать местных жителей. Венгрия с разрешения сейма формировала три полка. Более существенный вклад вносили пограничные районы монархии Габсбургов, в которых селились славяне-христиане из Османской империи, получившие императорские привилегии. После реформы, проведенной фельдцейхмейстером принцем Иосифом фон Заксен-Хильдбургхаузеном в 1737 году, граничары взяли на себя обязательство нести военную службу и за пределами своих земель. В течение десяти лет из них было сформировано шесть пехотных полков по четыре тысячи солдат в каждом и 13 гусарских рот. Позднее Банат и прилегающее к нему пограничье дали еще четыре полка по 6300 солдат и гусарский полк численностью три тысячи человек. Лишь в приграничных районах существовала воинская повинность. В наследственных землях Габсбургов только землевладелец, а не монарх мог обязать подданных вступить в армию.
В 1690 году, после падения Белграда, был впервые организован рекрутский набор в размере 12 тысяч человек. Однако постоянной традицией это не стало. Насильственные рекрутские наборы были отвергнуты и в 1742 году, хотя годом раньше наследственные земли «поставили» в армию 15 тысяч человек. Солдат приходилось вербовать. После того как в годы Тридцатилетней войны наемники утратили свою самостоятельность, срок найма фактически стал пожизненным. В XVIII веке такое положение дел уже не выглядело привлекательным для нанимаемых, поэтому полкам было позволено заключать с солдатами договоры на определенный срок (так называемые капитуляции).
Численность армии при Карле VI не выросла. В 1718 году в ней насчитывалось 53 пехотных, 22 кирасирских, 17 драгунских и 5 гусарских полков. В 1739 году эти цифры составили 52, 18, 15 и 9 полков соответственно. Нехватка денег после войны с турками даже вызвала к жизни план серьезного сокращения. В год смерти Карла VI номинальная численность австрийского войска составляла 141 800 человек и 33 480 лошадей. Фактически под знаменами находились 107 тысяч солдат с 29 тысячами лошадей. Это была весьма значительная цифра, однако собрать всю армию целиком в одном месте было невозможно. Протяженные границы требовалось защищать, а в отдаленных районах, слабо связанных с наследственными землями, гарнизоны были единственным зримым воплощением императорской власти. Большие расстояния и разбросанность военных частей затрудняли формирование единой армии на территории Империи.
Пехота вооружалась в основном мушкетами с кремневыми или батарейными замками, а также штыками длиной около полутора футов. Полевая артиллерия была сосредоточена в рамках так называемого Главного корпуса, который в мирное время дислоцировался в Праге и состоял в основном из уроженцев Богемии. Он еще не представлял собой воинскую часть в полном смысле слова, сохраняя некоторые черты гражданского учреждения. Лишь немногие его офицеры умели ездить верхом, лошади для упряжек предоставлялись только в военное время. Своих жен и детей артиллеристы брали в поход, перевозя на повозках с боеприпасами. Калибр орудий варьировался в диапазоне от одного до 48 фунтов, но полковые орудия были, как правило, трехфунтовыми. Дальность их стрельбы составляла обычно 750–800 шагов, однако случались попадания на дистанции 1500 шагов. Орудия часто искусно украшались, однако колеса диаметром от 97 до 170 сантиметров придавали им весьма тяжеловесный вид. Да и реальная подвижность пушек была невелика — на поле боя оказывалось практически невозможно вывести их с угрожаемой позиции.
Стоимость содержания пехотного полка составляла 11 600 гульденов в месяц, на кирасирский полк требовалось 11 тысяч, на драгунский — 10 700, на гусарский -9200 гульденов. Жалованье офицеров измерялось в солдатских и лошадиных рационах. Так, полковнику полагалось 50 первых и 12 вторых — в общей сложности 236 гульденов в месяц. Гауптман получал 69, оберлейтенант 26, унтер-лейтенант 22, фельдфебель — 12, а рядовой солдат — 4 гульдена. Военный бюджет в 1727–1729 годах, то есть в мирное время, составлял почти 12 миллионов гульденов. Уже в 1731 году он равнялся 16 миллионам, во время Войны за польское наследство вырос до 29–32 миллионов и после начала войны с Турцией увеличился еще сильнее. Контрибуция на военные цели, которую выплачивали наследственные земли, составляла 8 миллионов гульденов в год; этого не хватало даже в мирное время, а в военное требовалось в четыре-пять раз больше. Чтобы покрыть дефицит, брали деньги у духовенства, а также вводили чрезвычайные налоги, однако основную часть недостающей суммы приходилось брать взаймы. Агенты императора неустанно искали кредиторов во всей Империи. Помимо монастырей, займы государству предоставляли вдовы дворян, охотно соглашавшиеся на высокие проценты, гарантированные императорскими пошлинами и налогами. В 1736 году Тайная конференция оценивала размер «камеральных и военных долгов» в 50 миллионов гульденов. К этому добавлялось еще 53 миллиона «общего государственного долга», обслуживание которого взял на себя Венский городской банк. За последние годы правления Карла VI долговое бремя увеличилось еще в полтора раза.
Наследство последнего императора из рода Габсбургов было незавидным. Пустая касса, практически полное отсутствие кредита, разбитая армия, в которой не было ни одного талантливого и популярного генерала... Дальнейшее существование его империи не было обеспечено ничем, кроме бумажных «гарантий». Евгений Савойский не оставил после себя достойных преемников, как это произошло впоследствии с Фридрихом Великим и Наполеоном.