Я хочу сообщить вам еще об одном факте, который, может быть, не был доведен до вашего сведения.

Каждый советский школьник совершенно точно знал, что религия «произошла от слабости людей перед силами природы». А много лет назад, «испугавшись грома и молнии», волосатые дикари вдруг стали поклоняться идолам.

Многие наши современники даже не могут предположить, что первые люди на земле вполне могли знать Бога лучше, чем некоторые из их потомков.

В одной из своих книг по проблеме ранней истории человечества уже упоминавшийся советский идеолог пишет, что «на самых начальных этапах истории первобытного общества уровень развития производительных сил был столь низок, что интересы людей не выходили за пределы непосредственного труда по добыванию пищи, по обеспечению своего существования в данный момент». И что «религия в человеческой истории неизначальна. Если труд, изготовление орудий отмечает собой появление человеческого общества, то к религии это не имеет никакого отношения» (Борисковский, 1979. С. 208).

Если перевести эти цитаты на более простой язык, то получится так: в древности всегда так сильно хотелось кушать, что было не до Бога.

Религиозность человека «должна» была, как полагают материалисты, появиться относительно поздно как результат эволюции человека. А если в научной среде обнаруживались какие-то иные мнения, то это, как тогда говорили, давало «лазейку реакционерам и клерикалам». Чего допустить, конечно, было никак нельзя.

В реальности проблема крайне сложна. Обнаружить материализованные следы, отражающие атеистическое либо религиозное мировоззрение человека, жившего десятки и сотни тысяч лет назад, совсем не просто. Проявления религиозных чувств, как и любых других внутренних переживаний человека ранних периодов эпохи камня, следует искать лишь в непрямых, косвенных свидетельствах.

В археологии прямым доказательством религиозности человека обычно принято считать факты погребения умерших. Это убедительно.

Явные следы таких ритуальных действий в период позднего палеолита хорошо известны. Есть захоронения, датированные средним палеолитом. Более древних могил пока не найдено.

Хоронить, вообще-то, могли не только в земле. Из еще недавно бытовавших обычаев многих народов известны погребения и на поверхности. Умерших клали и на голые скалы, оставляя на съедение диким зверям и птицам, прятали среди веток или в дупла деревьев, опускали тела умерших в реки или — довольно часто — сжигали... Чего только не делали... Обнаружить следы подобных захоронений археологам в палеолите почти невозможно.

Людей тогда было немного. Земля большая. Мало что сохранилось до нашего времени.

Какие же еще находки, кроме погребений, позволяют археологам говорить о религиозности человека, жившего в более близкое к нам время, например, в эпоху неолита?

В первую очередь, к числу таковых можно отнести артефакты, традиционно интерпретируемые как «предметы культа».

В материалах археологических коллекций финала палеолита и неолита находок такого рода обнаруживается немало. Обычно это скульптурные изображения людей или животных, сложные для современного понимания, символические наскальные рисунки, гравировки на роговых или костяных пластинах и т. п.

Кроме перечисленных артефактов, к категории «культовых» можно отнести и так называемые «бесполезные орудия».

Так, при изучении находок позднего палеолита Дальнего Востока России была отмечена необычайная выразительность форм здешних каменных орудий (Окладников, Деревянко, 1977; Деревянко, Волков, Ли, 1998). Практически каждый тип инструмента выделялся своим внешним видом. Причем иногда достаточно разительно. Это значит, например, что древний нож для мяса отличался по форме от ножа для обработки рыбы и уж никак не походил на нож для строгания дерева. Как показали эксперименты, форма каждого из типов орудий в то время оптимально подходила для выполнения специализированной работы.

Совершенство орудий проявлялось не только в наличии удачных форм. Древние мастера с большим вниманием относились и к материалу, из которого они изготавливали свои инструменты (Волков, 1999. С. 41–63). Использовался не просто камень, удобный для расщепления и производства изделия, — во главу угла ставились еще и такие его свойства, которые должны были проявиться после изготовления из него орудия. Учитывались особенности будущего взаимодействия инструмента и того сырья, которое им придется обрабатывать.

Так, например, при производстве скребковых орудий мастер использовал в качестве сырья камни различных пород. Если инструмент требовался, скажем, для обработки шкурки зайца, скребок делали из мелкозернистого липарита. Если для выделки шкуры оленя, то орудие готовили из крупнозернистых, рыхловатых, не очень прочных песчаников. Рабочий край такого скребка постепенно выкрашивался и оставлял на поверхности обрабатываемой шкуры абразивный порошок, необходимый для качественной и эффективной работы. При выделке шкур крупных животных это заметно повышало производительность труда. Скребки, обладающие свойствами такого запланированного саморазрушения, являлись фактически идеальными специализированными инструментами.

Коллекция дальневосточных археологических памятников демонстрирует и удивительно удачные результаты расщепления такого минерала, как халцедон. Структура этого камня делает правильный процесс его раскалывания чрезвычайно сложным. Мало того, что в природе халцедон обычно попадается с внутренними трещинами, в нем еще множество пустот и посторонних включений. Отколоть от такого камня отщеп правильной формы очень непросто. Тем более трудно сделать орудие из цельного желвака. И все же из халцедона орудия делали, и делали внешне очень даже неплохие.

С халцедоном и обнаружились странности. Некоторые из этих красивых и прочных орудий оказались... заведомо малопроизводительными.

Казалось бы, в области производства инструментария все должно быть подчинено принципу рациональности. Но некоторые из орудий того времени не просто удивительно неэффективны, они еще и неудобны, ими почти невозможно работать...

Экспериментальные исследования показали, что халцедоновые скребки слишком долго сохраняли чересчур острые «зубцы» на рабочем крае, — оттого часто прорезали, рвали, фактически портили обрабатываемую шкуру. Истирания (саморазрушения) таких орудий не происходило — не вырабатывался необходимый абразив. Для орудий по обработке шкур это — неподходящий материал. Такой камень разумно использовать для изготовления ножей, например, но никак не для скребков.

На изготовление подобных орудий требовалось много сил и времени.

Зачем они?

Кроме того, выяснилось, что такие уникальные изделия соседствуют в инструментарии с огромным числом обычных орудий, функционально аналогичных, но изготовленных из более простых и более подходящих для реальной работы материалов. Использование простых орудий во много раз эффективнее, чем возня с малопригодными для дела, но сияющими на солнце красавцами.

Чем можно объяснить такие странности?

В качестве еще одного примера противоестественной для инструментария нерациональности, теперь уже в формах инструментов, можно упомянуть лавролистные клинки, широко распространенные в позднем палеолите и неолите Дальнего Востока.

Артефакты представляют собой сравнительно плоские в сечении, бифасиальные (то есть двусторонне обработанные) изделия различных размеров и пропорций. Орудия, как правило, тщательно отделаны и являют собой образец совершенства в технике расщепления камня.

Установлено, что относительно массивные изделия этого типа использовались в основном в качестве разделочных ножей для обработки мяса животных и рыбы. Эти сравнительно прочные и износоустойчивые инструменты были очень удобны. Изготавливали их в большом количестве, и у людей, несомненно, был большой опыт их производства.

Но в археологических коллекциях можно обнаружить и уменьшенные копии упомянутых выше лавролистных клинков размером, как правило, не более мизинца. Отделка их не менее тщательна, а форма, скорее, напоминает лист ивы, а не лист лавра. Таких находок сравнительно немного.

Трасологический анализ показал, что эти клинки были мясными ножами. Но весьма необычными... Их использовали при непосредственном употреблении мяса в пищу. Эти орудия можно уподобить современным столовым ножам.

По правилам «хорошего тона» палеолитического времени, культурный человек просто так мясо с костей не отрывал. А полагалось зацепить зубами небольшой кусочек, оттянуть его от большого шмата и аккуратно отрезать только то, что способны проглотить. Сейчас именно так используют ножи, только железные, самоеды на Севере.

Но некоторые изделия такого рода из дальневосточных коллекций имеют интересную особенность. Они изящно обработаны специальной ретушью, и их форма совершенна. Очевидно, что их изготовление потребовало от мастера больших знаний, навыков, времени и терпения в работе. Удивительны результаты экспериментов по определению сравнительной эффективности этих микроножей и ножей, в качестве которых использовались обычные отщепы или пластинки. Выяснилось, что наши красивые бифасиальные микроножи «в деле» не особенно-то и удобны... Вдобавок они оказались еще и недостаточно остры.

Обычный отщеп режет мясо лучше. У микроножа есть только одно преимущество — его можно периодически «оживлять», то есть подтачивать по особой технологии. Но опять же. простой отщеп лучше! Наверное, поэтому бифасиальные лавролистные «столовые микроножи» — сравнительная редкость.

Какова же была цель изготовления столь необычных, геометрически совершенных по форме, но малоэффективных в работе инструментов?

Прямое утилитарное назначение подобных изделий представляется маловероятным. Однако в общей коллекции археологических находок они, конечно же, занимают особое место. Их выделяют красота материала, из которого они изготовлены, и яркая, запоминающаяся форма (рис. 57).

Рис. 57. Обычные (а-с) и «бесполезные» (d-h) ножи из археологических коллекций позднего палеолита и раннего неолита Дальнего Востока

Наиболее традиционным объяснением существования в одной коллекции орудий «различного качества и степени обработки» считается тезис о различной квалификации людей, их изготовлявших. Работа опытного человека давала якобы высокохудожественные результаты, а продукция ученика резко отличалась по уровню мастерства.

Конечно, такое объяснение возможно. Но результаты сравнительных исследований производственной деятельности людей, живущих в «этнографическое», то есть в еще более близкое к нам время, показывают, что доля продукции «учеников» в общей массе применявшихся в обиходе изделий крайне мала. В дальневосточных археологических коллекциях меньшую часть инструментария, напротив, составляют морфологически «совершенные» микроножи.

Существование «красивых» изделий в инструментарии можно объяснить всегда присущим человеку стремлением к прекрасному. Но не только этим.

Вполне вероятно, что в составе инструментария были орудия, предназначенные для периодического выполнения поистине необычных функций, связанных с некой иррациональной деятельностью. К таковой можно отнести действия культовые, продиктованные особым — религиозным — чувством. Исходя из такого предположения, можно объяснить и желание человека изготовить для неординарной цели и специальный, не похожий на другие, инструмент.

Красота орудия в таких случаях, вероятно, была важнее его не столь высоких «рабочих» характеристик. Отсюда вполне объяснимо и обращение к ярким, внешне эффектным материалам. Представьте себе нож из прозрачного, кровавого цвета сарда или полосатого желто-туманного агата... Впечатляет?

Если за обычным завтраком человек мог с успехом пользоваться «столовым ножом» из отщепа, то для совершения аналогичного, но уже ритуального действия требовался, конечно, неординарный, отличающийся особой красотой инструмент. Лавролистный нож вполне мог быть тем самым ритуальным орудием, которое требовалось человеку в сакральных трапезах.

Для периода позднего палеолита все сказанное выше звучит более или менее естественно. И если к уже известному набору «традиционно культовых артефактов» (сакральные фигурки птиц, людей, животных и т. п.) добавятся еще и «культовые орудия», то в археологии сенсации это не вызовет, а в нашем представлении о жизни человека в финале древнекаменного века ничего радикально не изменит.

Но есть ли что-нибудь подобное среди материалов раннего палеолита? Не был ли человек религиозен изначально?

Нет ли культовых орудий среди древнейших находок? Если есть, то какими же свойствами должно обладать каменное орудие раннего палеолита, чтобы его можно было охарактеризовать как культовое?

Как показывает опыт исследования поздних (верхнепалеолитических) коллекций, искомое орудие должно:

— иметь яркую, легко отличимую от обычного утилитарного инструмента форму или быть изготовленным из неординарного материала;

— быть узкоспециализированным;

— нести на себе следы использования в действиях, которые могут быть интерпретированы как культовые.

Есть ли артефакты, соответствующие перечисленным требованиям, в коллекциях древнейших археологических памятников?

Вопрос это очень серьезный.

Не вызывающими сомнений и наиболее ранними в истории орудиями человека считаются изделия ашельской культуры. По разным оценкам, появление памятников этой культуры относят ко времени около миллиона лет назад. Исследования материалов этого периода показывают, что люди использовали в это время функционально очень разнообразный каменный инструментарий. Абсолютное большинство орудий было многофункциональным. Это означает, что, например, один и тот же нож мог применяться и для резания овощей, и для работы по дереву, и, при необходимости, для скобления кости.

Все эти разнообразные по функциям ашельские инструменты не имели ярко выраженных специализированных форм. То есть в качестве орудий в основном употреблялись слабо обработанные или вовсе неподправленные отщепы или сколы с камня.

И в то же время наряду с орудиями для выполнения различных функций и непродолжительной работы систематически изготавливались экземпляры, совершенно не похожие на другие.

Неординарны три основных показателя, проявившиеся в этих орудиях:

— технология производства,

— форма,

— назначение.

Эти орудия не были многофункциональны.

Они не изготавливались из случайных осколков.

Говоря об этих необычных для всего прочего ашельского инструментария изделиях, один из крупнейших специалистов по функциональному и технологическому анализу В. Е. Щелинский отмечает, что производство такого рода изделий происходило по несомненно неординарной, особенно сложной, не имеющей в то время аналогов технологии.

Исследования В. Е. Щелинского привели к очень важному экспертному заключению: все интересующие нас орудия оказались «мясными разделочными ножами для длительного пользования». Роль этих тщательно отделанных, морфологически ярко выделяющихся из общего набора более примитивных орудий еще и «как бы оттенена тем, что на стоянках, начиная с олдувайской эпохи, они встречаются с массой простых, недифференцированных в функциональном отношении орудий» (Щелинский, 1994. С. 35).

Речь идет об «ашельских рубилах» («бифасах», иногда — «handaxes»), наиболее знаменитых изделиях раннего палеолита (рис. 58).

Рис. 58. Бифасиальные орудия (ашельские рубила). Палестина. Пещера Табун (по Палеолит…, 1978. С. 48)

Технология их производства действительно очень сложна. В период развитого ашеля эти изделия были уже столь совершенны, что дальнейшая история, пожалуй, не знает примеров достижения столь выдающихся успехов в обработке камня.

Итак, мы видим, что в эпоху раннего палеолита тщательная отделка орудий из камня производилась лишь при изготовлении только одного типа инструмента. Материал для него подбирался особенно качественный. Эти листовидные, бифасиально обработанные артефакты имеют необычайно выразительную форму, отличающую их от всех других изделий инструментария того времени.

Только это орудие в ашельский период истории было узкоспециализированным и не использовалось в каких-либо других, повседневных работах.

Но, пожалуй, наиболее важной для нас является их функциональная специализация — «разделка туш животных».

Нетрудно заметить, что «ашельские бифасиальные орудия» обладают практически всеми признаками, которые можно считать обязательными для характеристики культовых изделий. Если предположить, что для совершения первых в истории жертвоприношений человеку реально необходим только один инструмент — жертвенный нож, то этим орудием вполне могли быть древнейшие бифасы, явно находящиеся вне ряда обычных, бытовых, повседневно используемых предметов.

Современная математика сравнительно недавно пережила воистину революционную ситуацию. Пользуясь своими методами, математики пришли к ряду удивительных заключений, среди которых есть и такие, что имеют непосредственное отношение и к гуманитарным наукам. Так, одно из следствий знаменитой теоремы Курта Гёделя «О неполноте» можно сформулировать таким образом: «Количество потенциально доказуемых истин значительно меньше количества истин существующих, но принципиально недоказуемых».

Конечно, это никак не освобождает нас от ответственности и не является поводом для безудержного фантазирования. И вместе с тем для ряда интуитивно ощущаемых предположений мы, вероятно, никогда не сможем обнаружить достаточно убедительных прямых доказательств, и в нашем распоряжении после долгого и добросовестного поиска все же могут оказаться доставшиеся нелегким трудом, долгожданные, но принципиально только косвенные свидетельства.