Самое несправедливое в жизни для крохотного существа с ограниченным сроком существования — что в мире нет ничего постоянного. Только ты долго и мучительно привыкнешь к чему-то, думаешь, что вот теперь-то все наконец-то наладится, как это что-то берет и меняется.

Возьмем меня. Сколько я знал рубежников, все они в один голос пренебрежительно отзывались о чужанах. Что те, дескать, люди второго сорта, что с их мнением можно не считаться, а еще лучше — придавить и подчинить в случае чего. Делов-то — всего ничего. С этим каждый справится.

И именно в момент, когда ты больше всего нуждаешься в действиях конкретного чужанина, тот возьми и… взбрыкни. Сказать, что я растерялся, ничего не сказать. А вот Бегемот, напротив, видимо, становился все увереннее. Мы вообще словно поменялись местами.

— Эта голова тоже рубежник? М-да, скажешь кому, не поверят. Вы, ребята, случайно не из цирка сбежали?

У меня происходящее не укладывалось в голове. В первую очередь потому, что с самого начала все пошло шиворот-навыворот. Наверное, это неправильно, но именно теперь во мне заговорило рубежное сознание. Мы — здесь сила. Нас надо бояться. Это в том, обычном, мире Чекалов опасный противник.

Как-то на автомате я произнес заветные слова и вытащил наружу карабин. Зачем? Да сам не знаю. Мне надо опереться не нечто, дающее силу, от чего можно было оттолкнуться. А оружие всегда этой самой силой и являлось.

— Ты давай без нервов, — сразу исчезла издевательская ухмылка с лица Бегемота. — А то дел наворотишь, потом не разгребешь. Я сейчас старшему позвоню, и вы с ним все порешаете.

Не дожидаясь ответа, он медленно, видимо, чтобы я не дернулся и случайно не выстрелил, вытащил из кармана мобильник и набрал номер. Причем, как я понял, его «старший» стоял на быстром дозвоне.

— Хват, привет, это Артем. Ко мне тут рубежник пришел, наезжает… Не знаю… Жду.

Теперь к Бегемоту вернулась его веселость и уверенность к себе. А я немного пожалел, что дал ему возможность позвонить. Даже не так — потому ничего не сделал. Со мной редко такое случалось, но я окончательно растерялся и не знал, как себя вести.

— Зря ты пришел, — продолжал разглагольствовать Чекалов. — Наехать на приспешника — это тупо.

— Так он обычный приспешник, — почему-то с облегчением выдохнул Колянстоун.

— Не обычный, — именно это немного обидело Чекалова. Точнее, по понятиям Артема Романовича — «огорчило». — Рядовые приспешники на цырлах скачут перед своими господами ради призрачного шанса самим стать рубежниками. Знаешь, сколько их них действительно становятся?

Он оскалился, словно только что удачно пошутил.

— Крохи. Я наводил справки. Больше вероятности в лотерею выиграть. Короче, и там и там лохотрон. А мы с Хватом на равных. Можно сказать — партнеры.

Бегемот максимально расслабился. Он даже расстегнул пиджак и закинул ногу на ногу, обнажив веселые красные носки с динозаврами, выглядывающие из-под дорогих брюк.

— Вот я и предложил Хвату сотрудничество на взаимовыгодных условиях. Я помогаю ему во всяких чужанских делах, в том числе, где замешаны бабки, политика и, что уж тут скрывать, — криминал. А он прикрывает меня от таких как ты.

Теперь усмехнулся я, постепенно приходя в себя. Человек, который получил свой первый срок за «рэкет», если говорить простыми словами, сам стал нуждаться в услугах «крыши». О времена, о нравы.

— Тебя как зовут-то? — спросил наконец Бегемот.

— Михаил Евгеньевич…

Вообще-то я жуть как не любил представляться полным именем. И часто при знакомстве бросал короткое Миша, чтобы казаться на равных с собеседником. Однако именно сейчас я меньше всего хотел быть ближе к народу в виде одного конкретного «бизнесмена».

— Артем, — не стал отвечать мне тем же Бегемот. — Значит, вы, Михаил Евгеньевич, приехали просить за Липатова?

— Кто просит — тот терпит, — ответил я знакомой поговоркой.

— О, так ты, Михаил Евгеньевич, подкованный. Из наших?

— Скорее я по другую сторону баррикад.

— Ну, в нынешних условиях это почти одно и то же. Понимаешь в чем дело, Липатов нехорошо себя вел, плохо со мной разговаривал. И за это его нужно наказать, иначе меня попросту не поймут.

— Наказание тоже может быть разным. Начнем с того, что ты сам наехал на него по беспределу.

— Ну я же должен был пощупать его за вымя, — улыбнулся Бегемот. — Посмотреть, из какого он теста, как начнет действовать. Сказать честно, мне он сразу не понравился, да деньги предложил хорошие, я и пожадничал. А потом, когда немного присмотрелся, то составил свое впечатление.

Он даже мог не продолжать, я и так все понял. Бегемот увидел в моем несостоявшемся родственнике терпилу. Липатов пусть и был опытным коммерсом, но даже я, видевший его пару раз в жизни, отметил некую «белокостность». С простыми работягами он общался сквозь зубы, и, наверное, людей с сомнительным прошлым считал чем-то похожим на грязь и максимально дистанцировался от них. А зря. Пусть лихие времена у нас в стране прошли, но многое до сих пор решалось по негласным правилам, о которых, впрочем, все знали.

Так что совершенно неудивительно, что Липатов оказался не готов к подобному наезду. Точнее, к этому нельзя быть готовым. Но если бы Илья Павлович действовал более спокойно и рационально, то не сидел бы сейчас в СИЗО, а обошелся материальными потерями.

— А этот… человек, — после долгой паузы, продолжил Бегемот, — начал вести себя опрометчиво. Говорить лишнее, делать непозволительные вещи. Понимаешь, даже сейчас я подбираю слова. В нашем мире, и твоем, и моем, слово очень много значит.

— Допустим, — ответил я.

С этими ребятами, живущими «по понятиям», никогда нельзя соглашаться. Здесь как с детьми, один раз прогнулся, будешь все время страдать. Поэтому и приходилось отвечать уклончиво.

— Сейчас все заинтересованы, чтобы решить проблему с минимальными потерями, — продолжил я.

— Михаил Евгеньевич, я тебе еще раз повторю. Твой человек меня оскорбил, а в моем мире такое недопустимо. И вместо того, чтобы прийти, спокойно попытаться разрулить проблему, сказать, что это твой человек, ты захотел меня прогнуть. Опять залет. И теперь, когда ты, Михаил Евгеньевич, понял, что обосрался по всем статьям, то решил включить дипломатию. Только скажи, мне-то все это зачем?

Я еле сдержался, чтобы не съязвить. Если за Чекаловым стоит рубежник, который его прикрывает, то мое появление с самыми добрыми намерениями и желанием «разрулить» ситуацию, ни к чему бы не привело.

— Миша, че-то я слушаю и действительно будто не за того мы хлопотать пришли. Долбо… лобу доверять, что в розетку хрен совать. Может?..

Дослушивать Колянстоуна я не стал, довольно быстро произнес про себя заветные слова и сунул головешку, которая познала все ужасы собственного положения, в засыпанный сажей подвал. А вот нечего мне переговоры портить.

Что до Бегемота… У меня этот товарищ, на котором клейма оказалось негде ставить, вызывал противоречивые эмоции. С одной стороны, мне не был близок его образ жизни. Опять же, все возникающие проблемы я старался решать более цивилизованно, а не ломать головы оппонентам и не загонять их в безвыходные ситуации.

С другой, он был таким естественным в своей среде, без каких-либо противоречий, как рак на дне пруда или рыба в воде, что у меня возникал только один вопрос: «Какого хрена я здесь делаю?». Пытаюсь вытащить из тюрьмы человека, который своими необдуманными действиями сам себя туда посадил. Волей-неволей согласишься с Колянстоуном.

В этом всем существаол один нюанс, и имя ему было Белова Вера Михайловна. Нюанс, в корне переворачивающий всю ситуацию. Поэтому улыбнуться и уйти я не мог. Теперь отступать нельзя, придется переть до конца, чего бы это ни стоило.

Правда, на этом наш раунд переговоров закончился, потому что в комнату ворвался, по-другому и не скажешь, рубежник. Его подход я почувствовал заранее, примерно с того момента, как он вошел в помещение. Потому что я тут же (к собственному облегчению) «потерял» сразу всех охранников, которых держал промыслом.

Ощущение было странное, словно ты долго нес чемоданы с чем-то ценным, но у них внезапно оторвались ручки. С одной стороны, надо сожалеть, с другой — стало намного легче. Да и хист перестал тратиться.

Появившийся рубежник выглядел внушительно. Вроде невысокий, не сказать чтобы очень крепкий, будто бы даже обычный, если бы не одна крохотная деталь. Предплечья у незнакомца оказались невероятно сильно развиты. Словно он являлся персонажем старого американского мультфильма и жутко обожал есть шпинат из банок. Я вспомнил его прозвище — Хват. И впервые за все время поблагодарил Вселенную, что рубежники не жмут друг другу руки. Оказываться в этих тисках жуть как не хотелось. Учитывая, что передо мной стоял пока еще самый сильный из всех виденных рубежников. Почему-то сразу вспомнилось жаркая печка отца в бане, так хорошо натопленная, что жутко хотелось сползти пониже. Вот и меня так придавило, словно я махом нырнул метров на десять. Как таких называли, кощеи?

Во всем остальном ну обычный мужик — лицо невыразительное, с таким только в спецслужбы идти, взгляд потухший, уставший, подбородок небрит. Мне подумалось, что даже после телефонного разговора с Бегемотом, рубежник не выругался, а лишь тяжело вздохнул. Правда, ощущение амебности пропало тут же, стоило ему открыть рот.

— Коридор, — кинул он Чекалову.

Что там говорил наш легализованный рэкетир? Что у него отношения с рубежником партнерские и ему не приходится скакать на цырлах? Ну-ну.

Но голос был властный, такому действительно нельзя сопротивляться. Вот и Бегемот не стал. Что там, я сам машинально поднялся на ноги, все еще держа оружие в руке. На которое, впрочем, кощей не обратил никакого внимания. Когда мы остались вдвоем, рубежник коротко кивнул.

— Хват.

Я чуть было не ляпнул: «Миша». Однако после небольшой паузы все же выдал не менее краткое: «Егерь». Не то чтобы мне нравилось прозвище, но в такой короткий срок другого уже не придумаешь. А в данном время для этого знакомства оно очень даже подходило.

— Суть, — подарил мне рубежник третье слово.

Складывалось ощущение, что глаголы ему выдают по карточкам, да и в целом Хват не особый любитель поговорить по душам. Но в данный момент это даже неплохо, хуже было бы, если бы он с порога начал истерить и не давал бы мне открыть рта.

Поэтому я без спешки и суеты стал рассказывать ту историю, с которой ко мне приехала Вера. Начиная от аренды помещения, заканчивая тюрьмой. По несчастному лицу Хвата было видно, что он рождался и становился рубежником явно не для этого всего. Однако мой собеседник стоически выдержал испытания мелкими неурядицами своего приспешника.

— Тверь? — спросил он, ткнув на меня.

Эта дозированная беседа по одному слову начинала сильно раздражать. Но что я сделаю против цельного кощея? Для меня вообще было до сих пор загадкой, почему Хват беседует, а не начал применять силовые методы.

— Ржев, — ответил я.

Казалось, что на лице Хвата промелькнуло нечто вроде облегчения. Больше того, внезапно рубежник и вовсе разродился целой тирадой, которой я от него вообще не ожидал.

— Артем мой человек. Он мне нужен. Его проблемы с чужанами меня не волнуют, пока не влияют на меня и на Артема. Поэтому если не хочешь неприятностей, то сюда ты больше не придешь. И Артема больше не увидишь. Это понятно?

Я все еще сжимал в руках карабин. И пусть в висках стучало от злости, но я понимал — Хват делает мне большую услугу хотя бы в том, что отпускает живым и здоровым. Наверное, не будь я княжьим человеком, этого разговора бы вообще не состоялось. Прикопали во дворе, накрыли специальным камнем с рунами и адьос. Поэтому я кивнул. Иногда признать силу другого — это не слабость, а адекватность.

— Артем! — позвал своего приспешника Хват.

Бегемот, будто все это время стоял и подслушивал под дверью, как маленький школьник, тут же вернулся в кабинет.

— Егерь больше не придет. У тебя к нему претензии есть?

— Ну вообще-то… — начал было Чекалов.

— Он рубежник, — добавил с нажимом Хват.

И Чекалов из самоуверенного хозяина жизни вдруг превратился в нерешительного пожилого дядьку. Правда, лишь на мгновение.

— Никаких у меня претензий. Просто не поняли друг друга.

— Хорошо, — заключил Хват. — Тогда на этом разговор закончен.

Я кивнул, убрав «Сайгу» на Слово. Своеобразный диалог, где мне отводилась роль болванчика, действительно был завершен и не сказать, что я вышел из него с большими потерями. Руки-ноги на месте, так что можно только радоваться. Хотя конечную цель я не выполнил. Единственное, пока проходил мимо полки, где должны были быть книги, мой взгляд зацепился за одну фотографию. Последних оказалось много, почти на всех улыбающийся Бегемот (разве что молодой и не такой упитанный) стоял в обнимку с разными людьми — спортсменами, чиновниками, даже парочкой зарубежных кинозвезд средней величины.

Однако заинтересовала меня совершенно другая фотокарточка. На ней Чекалов стоял в обнимку с серьезным человеком самой неприятной наружности — худое лицо с широкими скулами, длинный нос и узкие глаза-щелочки. Такого один раз увидишь, запомнишь на всю жизнь. Я и запомнил. К тому же, повод у меня для этого был железобетонный.

— Это я с Чичолиной. Слышал про такую? Приезжала в Москву, а я как раз к пацанам в гости катался, — подошел ко мне Бегемот, который будто забыл уже про все недавние разногласия. Правда, решил, что рассматриваю совершенно другую фотографию. — Ей тогда под полтинник было, но девка огонь. Смотрит на тебя и прям до костей продирает.

— Здорово. А это кто?

— А, кореш мой. Ридик.

— Татарин? — прикинулся я дураком хотя бы потому, что знал этого человека.

— Да не, погоняло у него такое. Было время с одной кружки чифир хлебали, но потом жизнь разбросала. Он из страны уехал, вернулся, снова уехал, затем у него там одно несчастье с сыном приключилось. Молодой совсем пацан, да угодил не в ту компашку. Может, наша вина, не доглядели.

— Да, такое часто случается, — попытался ответить я как можно более нейтрально, хотя у самого от злости потемнело в глазах. — Только тут молодые, наверное, не общаетесь уже. Друзья детства — они от слова «детство», а не от слова «друзья».

— Ты на меня, Михаил Евгенич, батон не кроши. Я если человека своим другом называю, то это на всю жизнь. А с Саней мы раз в месяц в баню ходим. Ближе него у меня только старики-родители.

— Повезло ему, — кивнул я. — Ну, всего хорошего, Артем Романович.

— Ага, и ты давай, не кашляй. Физкультпривет и все такое.

Спускался я в смешанных чувствах, потому даже не сразу обратил внимание на недоуменные взгляды охраны. Ну да, в их вселенной я буквально возник из ниоткуда. Но вот сейчас у меня забот побольше, чем думать о хрупком внутреннем содержании святой троицы.

Удивляло другое — как тесен мир. Мог ли кто подумать, что Чекалин знаком с Ридигером по кличке Ридик, никаким не татарином, а обрусевшим немцем по дедушке? Конечно, вероятность такая существовала, но была очень мала.

Стоило выскочить на улицу, как я прошел всего несколько шагов и оперся спиной о дом. Меня колотила крупная дрожь. Не от того, что я не справился с поставленной задачей. Не от того, что меня могли убить, но оставили в живых. А от осознания шага, который придется сделать. Что нужно будет переступить через себя ради дочери. И понятное дело, что у меня попросту не было другого выбора.

Жизнь обычного мужика всегда делится на два этапа: до и после рождения ребенка. Сначала он может быть весь из себя мачо, не прислушиваться к чужому мнению и вообще оставлять после себя пылающие города. Быть принципиальным до мозга костей. А затем любое действие будет совершаться с оглядкой: «Как это отразится на моем чаде?». Оттого все великие воины, оставшиеся в истории, — бездетные. Тот, у кого ребенок, не побежит в первых рядах, не задумается о славе после смерти, его вообще может не оказаться на поле боя — ему еще надо купить детское пюре и подгузники. Если он, конечно, хороший отец.

А если кроме шуток, тут действительно все было уже решено. Поэтому я немного отдышался, пытаясь унять бешено стучащее сердце и привести мысли в порядок. И уже после достал телефон и набрал нужный номер.

— Добрый день, Леонид Викторович… Да, это Миша. Я передумал.