Встали мы рано. После коротких приготовлений и манипуляций с новым заклинанием на Слове уместились: «Сайга», нож, несколько бутербродов в контейнере (для Вити), подаренная маахами шляпа и пара сменного белья уже в целлофановом пакете.

Чего я не учел при при создании тайника — так это того, что запах горелого дома будет влиять на вещи, которые хранились на Слове. Нет, я через «окошко» кинул на площадку покрывало, однако упало оно не совсем удачно, скомкалось одним краем и уползло в сторону. А ехать к зданию, ломать решетку и вычищать подвал мне не хотелось, да и времени особо на это не оказалось. Ладно, все равно сейчас было чуть лучше, чем прежде.

Несмотря на определенный дискомфорт в груди, отдаленно напоминающий межреберную невралгию (из-за своего возраста, к сожалению, знал я и такие вещи), заклинание было удобным. Руки свободны, на плечи ничего не давит, а стоит произнести нужные слова и разжать ладонь — вот в ней нож или карабин.

— Па, — подошла ко мне дочка после завтрака, на котором Витя уже даже не пытался сдерживаться. — А твой товарищ, может, дома побудет? На кой хрен он нам нужен?

— Я не хочу оставлять его одного дома, — честно признался я. — Он вроде бытового инвалида, только еще и вредит.

— А пес?

— Пес для Вити очень много значит, — уже врал я напропалую.

— Ага, — хохотнул ушастый Колянстоун, для которого шепот не был непреодолимым препятствием. Хотя, чего я удивляюсь, он же рубежник, пусть и не вполне обычный. — Мы с первого класса с Витей вместе. Что называется, мы не сеем, мы не пашем, мы валяем дурака, с колокольни кой-чем машем, разгоняем облака.

— С какого первого класса? — не понял Витя, который оказался вне контекста.

Вера, услышавшая только заливистый лай и последнюю реплику жиртреста, покачала головой и многозначительно посмотрела на меня. Мол, ты видел, кого мы собрались с собой взять. Да, путешествие предстоит непростое.

Помнится где-то читал, что греки перед какими-то важными походами пристальное внимание уделяли предзнаменованиям. Полет птицы, разлитое вино, встреча с «ненужным» животным, например, собакой. Можно сказать, что в какой-то мере я чувствовал себя греком. Потому что перед самым выездом из города увидел ругающегося на обочине Кирпича, возле своего «гроба» на колесах.

Водитель, мрачный детина в дурацком черном костюме, пытался что-то спокойно объяснить Викторовичу, однако тщетно. Тот плевался слюнями и предположительно ядом, орал и грозил своему подчиненному всеми существующими карами. Не собака, конечно, но от его вида у меня на душе кошки заскребли. Словно Кирпич был тем самым знаком, что мы собираемся заняться глупым и пустым делом.

До Твери мы доехали без приключений. Колянстоун первое время пытался рассказывать скабрезные истории из своей жизни, однако вскоре, после завуалированных угроз (таких, чтобы Вера не догадалась, кому и зачем они предназначены), наконец заткнулся. Витя лишь бурчал животом, больше не производя никаких звуков, дочка и вовсе уснула. Один только я гонял без конца в голове неприятные мысли.

Ехать было порядочно, да еще попутчики мне попались не самые разговорчивые. Витя с головешкой тоже заснули, Вера и вовсе сползла по спинке кресла. Именно она в том числе и служила причиной моих тяжелых мыслей. А ведь еще совсем недавно дочка помещалась у меня на руках, а теперь вон — решает проблемы жениха. Куда же ты летишь, время, почему так неумолимо?

Я внезапно испугался еще одной догадки — век рубежника долог. Насколько я понял, можно без особых напрягов прожить сто-сто пятьдесят лет. Если, конечно, не лезть во все дыры в качестве затычки. Но вот у моей Веры такой опции нет. Я не про затычку, а долголетие. Что же получается, она… умрет раньше меня?

От одной этой мысли я вздрогнул. Умирать, конечно, очень неприятно. Однако когда ты пожил, видел многое, мучаешься от невозможности совместить баланс разума и тела — смерть не так уж страшна. Собственная, само собой. А вот пережить детей — ужас, которого не пожелаешь никому…

— Па, ты чего дрожишь? — спросила сонная Вера.

— Холодно.

— Да? А мне кажется наоборот — сегодня очень тепло. Солнце весь день. Не весна, а почти лето, только зелени маловато.

— У меня про зелень одна история есть… — оживилась головешка.

— Витя, заткни свою собаку, — с нажимом сказал я. — Подъезжаем уже.

Что было правдой. Мы выбрались на Южный обход Твери, а совсем скоро свернули на Октябрьский проспект.

— Витя, подними меня, не видно же ни черта. Смотри, бабища какая пошла, на мужика похожа! Эй, уважаемая, вы с какого кордебалету приехали? Ты окно открой, меня же не слышно. Нет, реально, ей бы только в цирке выступать. Миша, смотри, мужик, а штаны узкие, будто колготы. И как ему там ничего не натирает?

— Кто бы говорил.

— Па, ты про че? — удивилась Вера.

— Да я Вите.

— А он говорил что-то? Я из-за этого лая ничего не слышу.

Я попытался урезонить головешку, однако все было тщетно. Нечисть и наш недорубежник пялились в окно и комментировали увиденное. Точнее, говорил большей частью Колясик, а жиртрест соглашался или порой просто укоризненно качал головой. По всей видимости, современная Тверь очень впечатлила моих домочадцев. И больше не архитектурой, а чужанами, которые вели себя не так, как привык Колянстоун.

Вера скучающе барабанила по торпеде. Это понятно, после Москвы Тверь казалась чем-то неполноценным. Я у меня подобное было после возвращения в Ржев. Но ничего, как говаривал Соломон: «И это пройдет».

Наш путь лежал в исторический центр. У нуворишей было две крайности. Первая — селиться в железобетонных небоскребах, вторая — выкупать целиком старинные дома. Небоскребов в Твери не завезли, высокие новостройки не в счет, потому у Чекалова было не особо много вариантов. Можно сказать, что он оказался вынужден отыгрывать купца второй гильдии нового времени. Держу пари, что дома он ходил в дорогом халате, покуривая сигару, с самым скучающим видом, фланируя между многочисленным золотом и антиквариатом.

Особняк нашего «купца» в духе классицизма располагался на Советской. Ну, кстати, по поводу нувориша я переборщил. Дом всего в два этажа и сравнительно небольшой. Мне подумалось, что жить здесь не сказать чтобы очень уж комфортно: шум от проезжающих авто, толпы людей, каждый из которых норовит заглянуть к тебе в окно, машину негде поставить. Хотя такими категориями Чекалов едва ли жил. Лично мне пришлось сделать кружок, прежде чем я успел влезть на крохотное свободное место в одном из карманов.

— Вера, сиди в машине, вместе с Витей.

— Па!

— Не папкай. Сама знаешь, что там за человек. Я не часто тебя прошу…

— Да ладно, ладно, — довольно быстро капитулировала дочка. Что означало лишь одно — она действительно понимает масштаб того, что нам может угрожать.

— Витя с тобой, а пса я пока возьму.

— Па, ты решил этого бандюгана… фраппировать?

Я улыбнулся. Вера у меня была девочка умная, начитанная, а это слово вставила явно для того, чтобы моя сладкая парочка не поняла. В русском языке попадаются такие словечки, пусть и заимствованные, которые можно ввернуть очень даже к месту и остаться непонятым. И современные иностранные языки учить не надо.

— Миша, ты че, реально собрался этого типа фраппировать? — то ли удивилися, то ли возмутился Колянстоун. — Ну помнишь, как в этом, анекдоте про эстонцев. Жалят друг дружку, а деньги в кружку. Не, я без претензий, у каждого свои приколы, но я на такую херобору смотреть не буду. Я за традиционные ценности. Ты лучше на Слово меня убери.

— Заткнись!.. Разгавкался. Просто здесь он вас с ума сведет, — объяснил я уже для дочери. — А на переговоры он не повлияет, уж поверь.

Дочь кивнула, вытащила телефон и плюхнулась в машину. А вот Витя наше расставание воспринял мученически.

— Миша, как же я тут. А на сколько ты? А что же…

— Вер, — вытащил я тысячную купюру. — Купи этому три шаурмы. У него сахар скачет, ему нельзя долго не есть.

— Я даже знаю, отчего у него сахар скачет, — многозначительно поползли брови дочки вверх. Однако она дипломатично не стала ничего добавлять к сказанному. И на том спасибо.

Я направился к дому с головешкой на руках, а Колянстоун все не унимался.

— Миша, я правда не люблю вот это все. Как вы там, это ваше дело, но вот не надо при мне об этом даже разговаривать.

— Фраппировать — это значит удивлять.

— Понятное дело удивлять. Ты вот меня очень удивил. Неприятно, само собой. Я думал, ты нормальный мужик, Лерка вон на тебя вешалась, Анна тоже вроде болтала по делам, но поглядывает с интересом. А ты решил боевое оружие холостыми патронами зарядить. Да что там….

— В прямом смысле, без этого твоего двойного дна. Книжки читать надо.

— Я не могу, у меня ручек нет. А страницы язык режут, — добродушно улыбнулся Колянстоун. — Так ты получается, не как «Жигули» шестой модели.

— Нормальный я, нормальный. И давай уже завязывай с этой темой.

— Да я с удовольствием, это ты же меня напугал. Как его… фраппировал по самые гланды, ага. Тьфу, опять некрасиво получилось.

— Все, заткнулся. Теперь подсказывай, как и что.

Я дошел до здоровенной двери, расположенной в проулке, и нажал на кнопку. Домофон, в отличие от особняка, был новый, с камерой, поэтому охрана какое-то время меня разглядывала. Ну, и головешку, само собой, в чьем бы обличье он в их воображении не представился. Наконец мне выдали вердикт, заключенный в виде вопроса:

— Чего надо?

Фу, как некрасиво, вот как здесь бороться за дом высокой культуры быта и образцового содержания? Я вообще давно заметил, чем ниже по властной иерархии человек, тем сильнее у него возникает желание эту власть применить. Ведь не на пустом месте возник синдром вахтера.

Я взглянул на Колянстоуна, и тот все понял практически сразу. Вот когда молодец, тогда молодец.

— Если не видишь чувака, просто представь его себе и выплесни на него хист, — сказал он. — А потом скажи, что тебе надо сделать.

У меня ушло пару секунд, чтобы создать в голове образ секьюрити. Определенно широкоплечий, лысый, с массивной челюстью. Наверное, пойдет. Затем я потянул на себя немного хиста, будто отрывая его от себя, и выплеснул прямо в домофон.

— Открой, — сказал я, чуть волнуясь.

Да если честно, заметно мандражируя. Конечно, всегда можно прибегнуть к помощи головешки, я его как раз для перестраховки и взял. Но больше, чем делать грязную работу, я не любил делать ее чужими руками.

Однако неожиданно для меня все получилось. По крайней мере дверь пиликнула, а я вошел внутрь. Преодолел небольшой предбанник, открыл вторую дверь и зажмурился от льющегося со всех сторон света. Интересно, это сколько же Чекалов за электроэнергию платит?

Охранник встретил меня в небольшой комнате, напоминающей прихожую. Если такая может быть в двадцать квадратов. Но видно, что помещение использовалось именно как перевалочный пункт для охраны или комната ожидания: стол перед многочисленными мониторами, два дивана, расположенные напротив друг друга, ковер, люстра, бра на стенах и больше ничего. Интересно, к этому товарищу вообще в гости не ходят?

Чужанина, с которым я разговаривал, определить было очень легко. Он сидел за столом, пустым взглядом уставившись в монитор, и не реагировал на своего напарника, который испуганно тряс его за плечи. К слову, с описанием я не угадал. Парнишка оказался маленький, коренастый, с узким подбородком. Блин, все мимо, даже с прической — ни черта не под семь миллиметров, нормальная стрижка.

— Ты кто такой? — схватился за шокер второй чужанин, высокая оглобля с огромным носом.

О, даже боевого оружия нет. А я уж подумал, что передо мной серьезные ребята. Однако взбодриться с помощью пары тысяч вольт мне тоже не хотелось, поэтому я поднял руку, словно это как-то влияло на конечный результат и торопливо произнес: «Успокойся». И парень обмяк.

— Сколько человек охраняют дом?

— Я, Егор и Дима.

— Зови Диму.

Еще минут пять ушло, чтобы перестал нервничать и Дима. Теперь все трое архаровцев стояли передо мной с такими тупыми лицами, что их запросто бы взяли работать в ППС моего прошлого отдела.

— Проведите меня к Чекалову, — выплеснул я еще раз хист.

Вот, кстати, с этим делом надо обращаться аккуратно. Иначе ради призрачного шанса управлять толпой, можно значительно истощиться. А проблема заключалась в том, что это дело затягивало. Еще бы, ты, не прилагая каких-то особых усилий, делаешь так, чтобы тебя слушались. Беспрекословно. У меня так даже с Нечипуренко не было, хотя после полугода службы в отделе он знал, кто какой кофе любит.

— Бегемота нет, он уехал, — ответил почему-то самый высокий. Та оглобля, с огромным носом. Видимо, он у них был главным.

— Бегемот — это Артем Романович? — уточнил я.

— Да.

Забавно, получается, под воздействием хиста наружу вырывается самое потаенное. Выходит, между собой охранники называли начальника Бегемотом. Дела…

— К кому из вас он больше прислушивается?

— Ко мне.

— К нему, — одновременно взметнулись две руки, указывая на Оглоблю.

Ага, значит, старший смены или что-то вроде того.

— Звони ему и скажи, что к нему пришел очень важный гость. Не говори кто, только сделай так, чтобы он тотчас же приехал. Понял?

— Понял, — сразу же достал телефон охранник. После непродолжительной возни с дисплеем, он поднес его к уху. — Добрый вечер, Артем Романович… Да, случилось. К вам министерский приехал, ждет вас… Не могу по телефону… Хорошо.

Он отключился и кивнул мне, все так же продолжая смотреть сквозь меня пустым взглядом.

— Едет.

— Хорошо, теперь, вы, — я показал на Егора и Диму. — Ведите себя как обычно, а, ты, проводи меня в кабинет. У Бегемота же есть кабинет?

— Есть, — ответил Оглобля. — Идемте.

По пути я продолжал «пытать» долговязого о его хозяине. Что любит, как лучше разговаривать, кто друзья? Нет, в моем деле оно бы вряд ли помогло, для выполнения задачи нужен был только хист, скорее сработал профессиональный навык.

А сам заодно рассматривал интерьер. Надо сказать, что все оказалось обставлено со вкусом. Нет, золото имелось, но именно там, где должно было быть. Однако я отметил, что мебель используется, а не расставлена, как в музее, чтобы впечатлить гостей. С последними, как мы выяснили в «предбаннике», здесь было туго.

Да и кабинет оказался таковым с определенной условностью — никаких книжных шкафов, кресел-качалок, торшеров — стол с ворохом бумаг, моноблок и огромная плазма во всю стену. Видимо, решал какие-то рабочие вопросы Чекалов, смотря фоном новости. Блин, да мне он даже начал немного нравиться своим отношением к жизни. Бегемот, в отличие от большинства товарищей, не пытался казаться тем, кем не являлся.

Именно здесь меня долговязый и оставил. Наверное, надо было спросить его имя, но я как-то замотался, занятый своими мыслями.

К примеру, одной из забот возникла странная особенность с хистом. Как только мы стали удаляться от товарищей Оглобли, расход промысла увеличился.

— А чего ты хотел? — объяснила мне головешка. — Одно дело, когда ты рядом с придавленным чужаниным стоишь, и совсем другое, когда на расстоянии.

Оставалось надеяться, что Бегемот действительно приедет довольно скоро. Пока его не было, я послонялся по кабинету и таки обнаружил одну-единственную книгу — «Антикиллер» Корецкого. Учитывая интересное прошлое Чекалова, литература была занятной. Я даже прочитал пару страниц, но действо начиналось на «красной зоне», а я к подобным местам, как и беллетристике был не особо расположен.

Наконец дверь внизу дома хлопнула. Да так, что стало вполне очевидно — хозяин замка Иф вернулся. Я осмотрел кабинет и, недолго думая, сел за стол, положив рядом Колянстоуна. И с некоторым трепетом слушал, как частят каблуки по лестнице, направляясь ко мне.

Казалось, успех с охраной должен был немного успокоить, однако волнение, напротив, усиливалось. Меня не покидало ощущение, что все идет не так, как задумано.

Наконец дверь распахнулась и внутрь влетел Бегемот. Что сказать, прозвище он свое вполне оправдывал — маленький, толстенький, с заплывшей, почти отсутствующей, шеей. Сам темненький, идеально выбритый и подстриженный. На его лице сияла радостная улыбка, которая тут же сменилась маской непонимания. Видимо, Чекалин ожидал увидеть здесь кого-то другого.

Ладно, пора все это заканчивать.

— Ты сделаешь все, чтобы Липатова Илью Павловича выпустили из СИЗО. Для начала позвонишь своему другу-прокурору…

Хист выплывал медленно, тягуче, клубясь вокруг Бегемота. Однако все никак не мог зацепиться за него. Расплывался дальше, как мазутное пятно по воде. Что значило только одно — ничего не действовало. Что Чекалов тут же и подтвердил.

— А больше тебе ничего не надо, рубежник? Может, в жопу поцеловать?

Я взглянул на головешку, а он посмотрел на меня. Да еще так выразительно, что стало совсем не по себе.

— Цыганское лото, — тихо произнес Колянстоун. — Выиграл шляпу, пролюбил пальто.