Когда я был совсем зеленым опером, мой наставник, капитан Пилипчук (не самый лучший милиционер, да еще вдобавок жутко пьющий) научил меня одной невероятно важной бытовой мудрости, которую мы после часто использовали при разговорах с подозреваемыми.

Каждый человек хочет выговориться. Ну вот каждый. Важно лишь правильно поймать тот самый момент, когда можно подтолкнуть собеседника к откровенности. Порой сказать нужное слово, в другой раз просто многозначительно промолчать, посочувствовать, чтобы расположить к себе, прикрикнуть, чтобы оппонент начал оправдываться.

В общем, звучит вроде бы просто — дай человеку выговориться, но на деле требует недюжинной подготовки в сфере психологии. И мне, пусть это и звучало довольно нескромно, казалось, что я обладаю данным навыком если и не в совершенстве, но на относительно высоком уровне.

Однако с упырем ничего не сработало. И дело не в том, что он был не совсем человеком и вообще чуточку мертвым, а скорее из-за чудовищного ужаса, который завладел каждой клеточкой тела Константина при упоминании слова «гаруспик». Нечисть натуральным образом замкнулась в себе — никакие пряники и прочие плюшки не сработали. А как только я попробовал чуть надавить, так буквально в голос завопила, что все сделала и теперь ее нужно отвезти в логово.

Делать нечего, раз уж мы добились всего, чего только могли, я повернул на Новоторжскую и направился к улице Бебеля. Раньше бы я развернулся и сразу вырулил на Советскую только потому, что там было удобнее ехать — выбрался на площадь Победы и прямо, почти не сворачивая. Но теперь, после того, как за Путевым дворцом появилось рубежное строение, возникло странное желание обогнуть его подальше. Хотя, проезжая мимо сквера Казакова, я не удержался и вновь взглянул на торчащие белые башни. И даже мороз по коже пробежал.

— Короче, гаруски… гаруспик — это жрец в древней Этрурии, — прочитала с телефона Лера. — Гадал по внутренностям жертвенных животных, чаще всего по печени…

Когда она все это говорила, я через заднее стекло не сводил взгляда с Константина. Впрочем, упырь никак не отреагировал на новую информацию — он втянул голову в плечи и всеми силами старался исчезнуть с этой планеты. Что, само собой, только еще больше интриговало.

— Это ты откуда взяла? — поинтересовался я.

— Из Википедии.

— Понятно. С таким же успехом можно на заборе прочитать.

— Миша, ты чего душнишь опять? Мне что, в библиотеку идти?

— Я к тому, что, скорее всего, к реальности это имеет весьма отдаленное отношение. Нужен человек, который действительно может что-то знать о рубежных делах.

— И где такого взять?

— Ну, тот же Андрей. — пожал плечами я, искоса глядя на девушку. — Чисто гипотетически может он знать что-то про гаруспика?

— Может, — ответила Лера, отвернувшись к окну, будто увидела там что-то весьма интересное.

Понятно, что любопытного там ничего нет — малочисленный старый частный сектор. Вот если бы мы проехали чуть дальше, там хотя бы начались вполне опрятные сталинки. Короче, ясно, что девчонка надулась — возвращаться к самочинцам ей очень не хотелось.

— М-да, — протянул Колянстоун, воспользовавшись паузой. — Что называется, песец подкрался незаметно, хоть виден был издалека. Может, бог с ним, с этим гарспус… гираскутер… герпесом, в общем? Понятно, что у нас как ни поверни, ни дня без х… херни. Но ведь это не значит, что нужно переться туда, где нас обязательно должны оприходовать.

— Колясик, помолчи, — попросил я. — Подумать надо.

Теперь надулась и головешка. Оно и понятно, у него вообще существовал какой-то невыразимый страх тишины. Потому Колянстоун и нес столько откровенной чуши.

Я же вел машину и прикидывал варианты. Сказать по правде, головешка была права. К слову, что мне этот гаруспик? Он и живет близ Твери, мне туда соваться вообще не резон, не моя кормушка. Будет угрожать Великому Князю и его ближайшим подданным? Ну, наверное, тем станет неприятно, но всякое бывает. Что называется, дерьмо случается, лично мне все это тоже не особо интересно. Мухи отдельно, новоиспеченные рубежники отдельно.

А вот ситуация с Ридигером виделась в довольно мрачных красках. Можно сказать, что я добыл всю информацию. Нет, есть вариант еще несколько дней потереться в Тверском Подворье ради уточнения сведений о великом и могучем Зраке. Вот только что мне это даст?

Как я понял, кощей довольно старый, соответственно, едва ли на него можно нарыть какие-то сведения из чужанской жизни. Да и как это будет смотреться? «Вот, пожалуйста, знакомьтесь, Семен Павлович по прозвищу Зрак, тысяча восемьсот шестьдесят второго года рождения. Нет, никакой ошибки, крепостное право отменили, вот родители на радостях его и заделали».

Что еще забавнее, я в принципе не могу раскрыть все нюансы этого дела, потому что после меня подтянут за излишнюю болтовню. Конечно, едва ли рубежникам есть какое-то дело до чужан, думаю, у «наших» и так большое количество приспешников, которые могут по синей лавке что-нибудь сболтнуть. Но что-то мне подсказывает, что во всех случаях наказания вполне серьезные.

Тогда что? Надо обставить этот разговор так, чтобы у Ридигера не было никакой возможности соскочить с крючка. Наверное, придется даже выкрутить ему руки. Конечно, немного не в моих правилах, но с волками жить, как говорится, по-волчьи выть. Вот только может так случиться, что если прилетит обратка, то будет очень больно. С другой стороны, я рубежник, любой удар должен выдержать. Да хочешь не хочешь, надо мехом наружу вывернуться, но дочке помочь.

Дорога неслась вдаль, а я продолжал обмозговывать грядущее предприятие. Переговоры — это всегда сложно. Мне, как бы отрицательно я не относился к дракам, проще было руками помахать или по морде получить. Там все незамысловато и понятно. А тут сделал небольшой промах, и пытайся потом вытянуть разговор в нужное тебе русло.

— Вот здесь тормозни, — неожиданно сказала Лера.

— Чего? — не понял я.

Разве что взглянул на навигатор и осознал, что мы проехали большую половину пути. Надо же, я даже не заметил, так погрузился в размышления о предстоящей беседе.

— К Андрею пойду, ты же сам сказал. Быстрый результат не обещаю, не могу же я сходу все ему вывалить. Он сразу напряжется, короче, надо подождать подходящего момента. Ты вот где живешь?

— На Красной звезде, — ответил я, не ожидая такой резкой смены разговора. — Дом…

— Да это уж я найду. Миша, только не суйся никуда, а то я тебя знаю.

Махнула рукой, хлопнула дверью и побежала в сторону леса, закинув свой огромный рюкзак на плечи. Все произошло так быстро, что я даже возмутиться не успел. В смысле «не суйся никуда»? Можно подумать, у меня хист, как бы сказать помягче, «взбалмошный». И что это еще за «я тебя знаю»?

— Да, не всякая звезда до свадьбы заживет, — глубокомысленно произнес Колянстоун. — Ну чего, Миша, поедем или будем и дальше на эту сахарную задницу смотреть?

Учитывая, что я опять задумался, а в качестве точки фокусировки выбрал именно эту цель, получилось неудобно.

— Никуда я не смотрю.

До Нелидова добрались без приключений, бы даже сказал — скучно. Прям как самые обычные чужане, которые вдобавок между собой переругались. Более того, стоило мне остановить машину, как упырь с ловкостью кошки выскочил наружу. Учитывая тот факт, что я даже переднее кресло не успел отодвинуть, вышло все неожиданно.

Константин разбежался, практически проскочил по стене до карниза и очутился внутри дома через многострадальное, вечно открытое окно. Даже не стал в дверь звонить. Видимо, страсть как хотел поскорее оказаться в своем логове, что наводило на определенные размышления. Вот как одного из упырей напугал гаруспик! А что я знаю о последнем? Только то, что он имеет сильное влияние на чужан. Ну, и на нечисть, если Константин так захотел поскорее оказаться в доме.

— Вот ведь хмырь! — отозвался Колянстоун. — Правильно говорят, что в… звезде друзей не ищут. Не мог, что ли, по-человечески меня положить? Теперь точно синяк будет. А ведь нормально общались.

Пришлось поднимать головешку с коврика.

— Ну че там? — поинтересовался он.

— Будет синяк, — кивнул я, доставая пятирублевую монету и прикладывая ко лбу Колянстоуна. — Не переживай, до свадьбы заживет.

— Ну ничего, кровосос проклятый, весна покажет, кто где гадил. Отольются кошке мышкины слезы.

Я сел в машину, достал телефон и принялся переворачивать его пальцами. Знал, что звонить надо, но по-прежнему чуть мандражировал. Так, Михаил Евгеньевич, отставить сомнения. Если задумал — надо делать. Тем более других вариантов у нас нет.

— Колясик, помолчи, минутку, пожалуйста.

— Миша, да я могила. Ты же зна…

Я пригрозил пальцем и набрал номер, с бешено стучащим сердцем слушая гудки. Впрочем, когда на той стороне нажали «Ответить», последний раз выдохнул и сказал более, чем уверенно:

— Приветствую, Александр Германович. Да, я по поводу нашего с вами дела.

— Что-то удалось узнать? — без всяких прелюдий сразу перешел к сути собеседник.

— Думаю, я собрал всю возможную информацию.

— Отлично, я сейчас прилечу…

Я не успел удивиться. Интересно, он фигурально выразился или действительно прилетит? Вот где во Ржеве можно посадить вертолет? Ладно, все не о том думаю.

— Прошу прощения, Александр Германович, но не так быстро. Сначала мне нужно, чтобы вы выполнили свое условие. И когда я буду знать, что все действительно в порядке, мы продолжим общение.

— Хорошо, слушаю вас.

— Ваш товарищ, Чекалов Артем Романович, «закрыл» одного близкого мне человека, — я не стал вдаваться в подробности всех взаимоотношений с семьей Липатовых. Тут бы это все только испортило.

— Позвольте, — даже с такого расстояния мне показалось, что Ридигер вскочил на ноги. — Какое отношение ваша просьба имеет к Чекалову? Я сказал, что сделаю все, что от меня зависит.

— Вот вы и сделаете. Я знаю, что вы с Бегемотом, — пришлось специально назвать кличку Чекалова, — близкие друзья, и он для вас выполнит все что угодно. Единственный вариант выпустить моего человека — если за него попросите вы. Только из-за этого я и согласился на ваши условия. Пришлось поступиться своими принципами, поэтому справедливо ждать того же самого от вас…

Я замолчал, напряженно слушая тишину. Ридигер тоже не торопился ответить, явно обдумывая сказанное мной. Жуть как хотелось продолжить, привести еще какие-нибудь аргументы, но мне было ясно — подобное только усложнит переговоры.

— Это все звучит так, словно вы хотите меня кинуть, — сказал наконец собеседник.

— Думаю, вы немного знаете меня, явно ведь навели справки. И я не имею репутацию кидалы. Скажу честно, не уверен, что добытые сведения в полной мере вас устроят, однако это максимум того, что удалось сделать. И явно больше имеющегося у вас сейчас. К тому же, вы всегда можете обратиться к Чекалову, и он вновь начнет охоту на Липатова. Однако это мое условие. Вы либо соглашаетесь, либо нет.

Послышалось какое-то шуршание, после чего Ридигер ответил:

— Скажите еще раз, как зовут этого самого…

— Липатов Илья Павлович. Ему вменяются 159 и 199 статьи.

Даже несмотря на колоссальную выдержку Ридигера, я услышал, как он ухмыльнулся. Видимо, схема была отработана.

— Я вам позвоню, когда все будет ясно.

— Скорее, я вам позвоню, когда буду убежден, что Липатова выпустили.

— Хорошо, — ответил Ридигер.

Впрочем, я понял, что ничего хорошего ждать не приходится. Дворовый пес зашел на территорию волков и стал диктовать тем свои условия. Даже с учетом того, что волки могут оказаться не голодными, едва ли это закончится чем-то хорошим. Ну а что делать, если у меня нет другого выхода?

Я подождал пару минут на тот случай, если Ридигер вдруг решит перезвонить, после чего набрал дочку.

— Па, привет, сто лет жить будешь, только тебя вспоминала.

— С тобой до девяносто дотянуть — уже подвиг. Короче, слушай внимательно и впитывай, поняла?

— Яволь, майн херр.

— Вера!

— Все, слушаю, слушаю.

— Дело очень серьезное. Думаю, в течение нескольких часов твоего свекра выпустят.

— Папа, он мне не…

— Я что сказал⁈ — пришлось даже прикрикнуть.

— Все, молчу, молчу.

— Вы с твоим благоверным берете все загранники: на тебя, на него и на этого Илью Павловича и дуете в аэропорт…

— А на тетю Марину брать?

— Это кто еще?

— Жена Илья Павловича, мама Ленькина.

— Да, на тетю Марину тоже, если не хотите оставить в стране заложника.

Вот после этих слов до дочки наконец дошла вся серьезность происходящего.

— Все так плохо? — поинтересовалась она.

— Пока непонятно. Ясно то, что Липатова выпустят, но что будет потом — зависит от очень многих факторов. Что требуется от тебя: купить билеты на самый ближайший рейс туда, где не нужны визы. Дружеских стран у нас хватает, так что сообразишь. Возьмите деньги, карты, все, что в состоянии вывезти быстро. Никакого золота и прочей фигни. Каждая минута промедления может обернуться против вас, это понятно?

— Па, я все поняла.

— Я тебе на карту сброшу сколько у меня есть.

— Па, да я тоже не бедствую, да и Леня…

— Лишним не будет, — отрезал я. — Как сядете в самолет, пришли смс. Куда полетишь — не пиши, так надежнее. Как приземлишься — отзвонись, ясно?

— Предельно.

— Вера, и пожалуйста, убеди Липатова, что его единственный выход — это как можно скорее улететь. Никаких заехать домой помыться после тюрьмы и прочих глупостей. Время — не просто деньги, время сейчас — это его жизнь.

— Что потом? Его станут додавливать?

— Непонятно, — честно признался я. — Если через месяц никто не попытается забрать активы, то можно будет вернуться и тихонечко продать все, что у него есть. Пусть даже по более низкой цене. А еще лучше, сделать генеральную доверенность на того, кому он доверяет, а тот всем займется. Но в любом случае надо все продавать и менять место жительства, в Твери едва ли удастся остаться. Если не получится с продажей…

— На нет и суда нет, — согласилась дочка. — Ты не переживай, мы тут с Леней успели кое-что продать, пока ждали. Илья Павлович на него много всего оформил.

Что значило, «я суетнулась и поняла, что „черный день“ может настать очень скоро». Даже удивительно, как у такого простодыры, как я, родилась такая смышленая и понятливая дочь. Что там, самому завидно.

— Па… — Вера замялась, но все же спросила. — Тебе это ничем не грозит?

— Нет, конечно, — для убедительности я даже засмеялся.

— Вот никогда ты не умел врать, — в ее голосе послышались тревожные нотки.

— За меня не переживай. У тебя и без того проблем с иждивенцами хватает, а я о себе позабочусь.

— Спасибо большое. Па… я, в общем… тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю, моя девочка, — ответил я дрогнувшим голосом. На глазах выступили слезы, и чтобы как-то сменить тему добавил. — Ты номер СИЗО-то знаешь, где Липатова держат?

— Знаю, конечно.

— Ну собирайтесь и езжайте. Времени мало.

— Пока…

Я еще долго слушал гудки, понимая, что есть вероятность больше не увидеть дочь. Не в том смысле, что с ней что-то случится, уж в своей Верочке я был уверен полностью. Другую такую валькирию на всем свете не сыщешь, этому Ленечке не то что повезло, ему до конца жизни надо ходить в церкви и свечки ставить.

Однако в если выбирать между тем, чтобы просто не видеть дочь и не видеть дочь, но знать, что она счастлива, я бы выбрал второе. Да, пусть не с легкостью, но что делать? В груди что-то тревожно ныло, но мне было ясно, что все правильно. В итоге дети всегда вырастают и начинают жить своей жизнью. Пусть ты и пытаешься до конца что-то додать, долюбить, иногда даже на бегу, когда им будто бы это уже и не особо нужно.

— Ты, Миша, молодец, — подал голос Колянстоун. — Мне бы такого отца, я, может, и не вырос бы таким мурлом.

— Никакое ты не мурло. У тебя просто язык длинный.

— Еще какой длинный. Зато знаешь, как женщинам нравится?

Я грустно улыбнулся, положил головешку рядом и принялся разворачиваться. Предстоял еще путь домой и несколько часов томительного ожидания.