Машина мерно покачивалась на неровностях дороги. Я не гнал, потому что мы никуда не торопились некуда, да и состояние было задумчивое. И всему виной рассказ Константина.

— Знаешь, многие мечтают стать упырями. Точнее, вампирами, как сейчас стало модно говорить. Я о таком даже не думал. Женился в восемнадцать, на первой красавице. Кто-то скажет рано, но тогда все по-другому воспринималось. После войны мужики наперечет, не время телиться и по бабам бегать, страну надо было восстанавливать. Все у меня было хорошо, жена, дочка только родилась, получал свои честные шестьсот шоферских рублей, это которые еще «сталинки», до реформы. А потом встретился с этим проклятым Яковом Исмаиловичем.

Лицо Константина стало откровенно неприятным, даже резцы зубов чуть удлинились, словно он хотел кого-то цапнуть. Правда, упырь тут же пришел в себя.

— Вы только ему не говорите, это я так, в сердцах. Понятно, что он мой наставник и проводник в новом мире.

— Скажи мне, кто твой друг и оба нахер, — негромко проговорил Колянстоун, но без всякой улыбки, скорее размышляя.

— Это сейчас существуют банки по переливанию крови и все такое, — продолжил разговорчивый упырь. — Лет семьдесят назад о подобном не слыхивали. Захотел поесть — бери чужанина, кто она против тебя? Так, кормовая база. Вот таким кем-то я и оказался. Семья думала, что я все, того, погоревали, конечно, а потом похоронили. Ты, наверное, не разглядел, но там рядышком третий памятник был, это вот мое место погребения. Уж не знаю, что с ним стало, может, разрушился, может, чего еще, но это и неважно…

Он помолчал, почмокав губами и глядя в окно, а затем продолжил:

— Очнулся я как в дурном фильме — в гробу. Это уже после узнал, что пролежал больше трех недель, представляешь, Миша? У нас же не как у других существ, мы при инициации промыслом долго напитываемся, из земли да родниковых вод его к нам приносит. Наверное, потому много сказок про то, как из гробов мертвые встают.

Я про себя усмехнулся. В новой жизни стало ясно, что почти все сказки — это совсем не сказки.

— Так о чем это я? — запнулся Константин.

— О гробах и жизни после смерти.

— Точно. Так вот, очнулся. Вроде как после долгого сна глаза продрал. И что самое мерзкое, вокруг ор, гам, столько голосов, все кричат, надрываются. Как наверх выбирался — отдельная история. Должен был несколько раз задохнуться, когда земля провалилась, вот только от подобного мы не умираем. С божьей помощью или проклятием, уже и не разберешь, выбрался. Все как в тумане, голова кругом. Направился было к своим, но тут меня и перехватили.

— Кто? — впервые за все время не утерпел я.

— Кто кровушки попил, тот и услышал, Яков Исмаилович. Понимаешь, когда Поликарп Ефремович говорил про «своих» — это было не так уж далеко от истины. Упыри друг друга чувствуют. Тем более если ты сам человека убил и обратил. Так-то. Наверное, это и хорошо, что меня упыри раньше нашли.

— Чего же хорошего? — не понял я.

— Ну вот представь, Миша, пришел бы я домой, весь такой красивый, в земле, в пиджаке щепки от гроба, в волосах черви. Здравствуй, Галина, принимай меня обратно. Только, родная, прости, но не человек я теперь, хиста во мне много больше. Старею не в пример дольше, потому увижу, как и ты, и Машенька помрете своей смертью. А я так и буду козликом скакать. Да и нет упырям жизни среди людей, везде мы мертвых слышим, да и видим больше. Таким трудно среди чужан. Да и чего душу травить, я пока очухался, пока меня в курс дела ввели, уже несколько месяцев прошло. Галя уж к тому времени свыклась со всем, а тут я снова душу бы рвал. И ради чего? Не вышло бы у нас нормальной жизни. Жалею только, что дочку не видел.

— Ну ты же мог помогать? Как-то участвовать, — пожал плечами я.

— Нельзя. Слышал ты, что Ефремыч сказал про «своих»? Так он еще лояльно ко мне относится, узнай бы кто из наших, что к чужанам бегаю, быть беде. Я, конечно, помогал, как мог, деньги пересылал, будто от моих дальних родственников, подарки всякие. Но в жизнь не совался, от греха. А вот последние несколько лет у меня только одна мечта была — на могилу к родным попасть. Так что спасибо тебе, Миша, уважил.

Лера к тому времени отвернулась к стеклу и тайком вытирала глаза. Это понятно, не дело такой образцовой стерве рушить свой идеально выстроенный имидж. Хотя я и сам держался из последних сил. Так уж устроен человек, все он прикидывает на себя. Как только представил, что бы со мной было, знай я о существовании дочери, но не в состоянии приблизиться к ней, так внутри все обрывалось.

— Ты лучше скажи, что за покойничек там у тебя, что его надо послушать? — сменил тему упырь.

— Да мажор один, не самый приятный персонаж. Хуже всего, что похоронен на кладбище в Лебедево, возле Твери, так что туда нам ход заказан.

— Если погост большой и покойнички там свежие, то едва ли что получится, — согласился Константин.

— Тогда есть другой вариант, — продолжил я. — Умер он относительно недавно, значит, можно попробовать поискать на месте смерти.

— Крови много потерял? — поинтересовался упырь.

— Вообще ни капли.

— Тогда дело дрянь. Кровь к месту привязывает, она наш верный помощник. Был бы хист, тогда тоже можно поглядеть, но если он чужанин…

— Других вариантов у нас нет, — пожал плечами я. — Либо тащить тебя на к могиле.

С такими невеселыми прогнозами мы доехали до Твери. Что самое интересное, в суматохе посещения кладбища мы с головехой забыли о главном — отвезти Леру домой. Но стоило об этом заикнуться, как наша гордая рубежница тире межевичка ответила решительным отказом на наше предложение. В ближайшее время она не собиралась к самочинцам и вообще не желала с нами расставаться, потому что мы «затеяли что-то интересное». Ну что тут скажешь — женщины. Кому смертельная опасность, а им — что-то интересное.

Учитывая, что подняли мы этот разговор на подъезде к Твери, поворачивать обратно было глупо, а высаживать Леру как минимум некрасиво. Мы сошлись на том, что девушка не пытается влезть туда, куда не просят, а я, так и быть, удовлетворю ее любопытство.

Умер Владимир Александрович Ридигер (стоило только подумать об имени этого выродка, как у меня разыгралось нечто вроде изжоги) в сквере им. Казакова, аккурат возле мемориала Жертвам репрессий, что само по себе было странно. При жизни мажор не отличался повышенной эмпатией. И мне казалось, это место меньше всего походило в качестве локации для последнего вздоха. Да и вообще — странно все это. Чего тут Ридигеру-младшему делать? Ни клубов, ни баров в округе, решил погулять на свежем воздухе? Очень сомнительно.

Машину я предусмотрительно поставил на улице Ивана Седых, после чего вся наша дружная компания, включая головешку, направилась в сторону сквера. Идти всего квартал, но меня не покидало жуткое ощущение, что все здесь совершенно неправильно. Не так, как должно быть на самом деле. Хотя что конкретно? По Садовой все так же ездят машины, туристы глазеют на Путевой дворец, со стадиона «Химик» доносятся крики и свистки — идет самая популярная и любимая (пусть она и не отвечала русскому народу взаимностью) игра всего мира. Но на меня будто давило нечто невидимое, тяжелое и опасное. Словно я находился под дребезжащей стрелой «Ивановца».

Уже на перекрестке с Волжским проездом стало будто бы полегче, а как только мы оказались в сквере и вовсе почти отпустило.

— Не люблю большие города, — поежился упырь. — Их из наших никто не любит.

— Это да, в большом городе и долбо… — Колянстоун скосил глаза на меня. — И долбоклюев больше.

— Не в этом дело. Все города на костях, и чем город обширнее, тем этих костей больше. Люди везде умирают, в домах, в машинах, на улицах. Чужане, да и рубежники быстро все забывают, а вот мы все чувствуем.

— И тут много?

— Именно здесь нет, хотя вон там, — указал он в сторону Медицинского университета, — смертей было достаточно1. Но много лет назад, там уж замолчали все давно. Однако ж имеется под боком и еще кое-что, а там совсем другой душок. Ну, да ты сам все понимаешь.

Упырь подмигнул мне, хотя я, как и всегда, когда мне говорили «сам все понимаешь», — ни хрена не понимал. Какой душок? Что еще там под боком? Любят же все говорить загадками, словно в шарады играют. Вот только спросить я не успел, упырь уже навострился, потянул носом и зашагал вперед.

— У этой скамейки помер? — почти пробежал он мимо мемориала, остановившись возле деревянной площадки с бетонным основанием.

Мне, который видел фотографии из дела, оставалось лишь удивляться. Потому что мертвого Ридигера нашли как раз лежащим на одной из этих скамеек. Обнадеженный таким скорым успехом, я поспешил догонять упыря, который теперь все время втягивал носом, почти как собака-ищейка.

— А у нас, в желтом доме, и валенок сношают, — не вытерпел Колянстоун.

Но сразу же получил оплеуху от Леры, которая его держала. Как по мне, вполне заслуженно. Нечего человеку мешать, когда он работает.

— Высокий такой, тоненький, — начал с видом сомелье, который попробовал вино, вещать Константин.

Что самое интересное, попал в точку. Ридигер-младший был в отца, длинный и сухой.

— С детства одинокий, любви не видел. Оттого и рос таким несчастным.

Вот тут я уже был совершенно не согласен. Вырос он не несчастным, а мудаком, который считает, что ему все вокруг должны. Но это частности.

— Спроси, как он умер? — не выдержал я.

— Говорил же, что это не так работает, — сурово посмотрел на меня упырь. — Он болтает все, что на душе, все, что беспокоит. А мои вопросы ему по боку. Слушать надо, может, что и скажет. Да и голос тихий, половину не понимаю, словно умер давно.

— Нет, умер он как раз всего пару месяцев как.

— Тогда жди, и не мешай.

От нечего делать я стал шагать взад и вперед, потому что заняться действительно было нечем. С каждым разом уходя все дальше и дальше от замершего упыря. Пока не добрался до Советской, на другой стороне которой располагалась гимназия. Только взгляд у меня зацепился не за учебное заведение, а за кое-что другое. И сказать честно, именно это ввело меня в состояние оцепенения.

Не знаю, сколько я стоял там, может, меньше минуты, а может, и четверть часа. Точно инсульт разбил, честное слово. Глаза говорили одно, а мозг категорически отказывался обрабатывать полученную информацию, потому что это было… дико.

Только спустя какое-то время я метнулся назад и буквально волоком потащил за собой Леру.

— Миша, ты чего? Ты это, блин, пугаешь меня.

— Ага, все, засвистел котелок, — как-то напрягся и Колянстоун.

— Ну-ка заткнулись, вот это что? — указал я в сторону Путевого дворца, а если точнее — на белокаменные башни за ним.

— Миша, ты как? — неожиданно участливо спросила Лера.

— Поезд ушел, а машинист остался, — тяжело вздохнула головешка. — А я так и думал, что нехер со всякой нечистью якшаться.

— Ребята, я на грани нервного срыва, — пришлось мне признаться. — Давайте без издевательств и лживого участия. Просто скажите, что это за хреновина за Путевым дворцом?

— Я бы со словами поосторожнее, — пожала плечами Лера. — А то называть кремль Великого Князя Тверского хренью не очень красиво. Не, я сама к этим товарищам как бы без особого пиетета, но так, на всякий случай…

— Значит, не показалось, — вытер я со лба выступивший пот. — Кремль, выходит, тот самый, который разрушили хрен знает когда и так не восстановили.

— Блин, Миша, — хлопнула себя по лбу Лера, отчего головешка чуть не выпала из руки. — Я же все забываю, что ты новичок и многого не знаешь. Короче, ничего тут не рушили. Это просто рубежники глаза отвели, чтобы с чужанами краями разойтись. Мол, они сами по себе, мы сами. Мы, в смысле, они. Блин, ну ты понял.

— Понял, понял.

— Вон даже Путевой дворец рядом российскому императору построили, который чужанин. А сказать кому, что прямо тут, под задницей, резиденция главного Рубежника всех русский земель…

— Ну ты пуху не накидывай, — возмутился Колянстоун. — Есть еще Поволжье, новгородцы, опять же. С ними у нас всегда самые споры-то и идут. Вроде союзники, но каждый только и ищет, как бы побольнее кого соседа боднуть.

— Все понятно, значит, там и сидит этот самый Великий Князь?

Вопрос был риторическим, поэтому отвечать мне не стали. Разве что Лера кивнула. У меня же тем временем наконец все начало вставать на свои места. Вот что мне так не понравилось, когда я шел мимо Путевого дворца, вот что давило на плечи невидимым грузом. А сказать по правде, со стороны белокаменного кремля действительно несло промыслом. От него подгибались колени, ноги становились ватными, подрагивали руки. Что удивительно, помню, именно здесь когда-то с женой мы очень любили гулять. Может, это только на рубежников так действует?

— А что там? — спросил я. — Подворье?

Мой вопрос почему-то очень развеселил парочку.

— Кто ж в вотчине Великого Князя будет тебе торговые ряды делать? — усмехнулся Колянстоун. — Что там — никому не ведомо. Нет, есть, конечно, рубежники, кому в кремль вход разрешен, но среди нас их примерно ноль.

— Я и в тверском Подворье не была, — призналась Лера.

— О, хочешь проведу? У меня там знакомых — жуть. Только ты мне за это поцелуй.

— Ага, щас. Знаю я твоих знакомых, половина тебя, поди, убить хочет, половина видеть не желает.

Я слушал перебранку вполуха, уже на автомате думая о своем. Даже не о том, как причудлива судьба. Среди коренных тверяков и прочих чужан бытовало мнение, что кремль давным-давно разрушен, и от него даже ничего не осталось (только теперь я понял, что это, мягко говоря, подозрительно). А в то же самое время выяснилось, что он никуда не девался. Стоит на территории Дворцового сада, с набережной можно даже сквозь решетки заглянуть, вот только самого кремля никто не видит.

Но не менее удивительным было то, что именно неподалеку отдал богу душу Ридигер-младший. Нет, что чужане мрут — дело, как бы сказать, житейское. Но вот мы имеем смерть мажора, в расследовании которой не захотел поучаствовать близкий друг, вхожий в рубежный мир, и непосредственно вотчина Великого Князя рядышком. Все это не просто не очень хорошо пахло, а прямо-таки смердело.

— Миша, ты чего так смотришь, словно меня съесть хочешь? — спросил Колянстоун.

— Ничего я не хочу. Субпродуктами не питаюсь. Мысль у меня одна есть.

— Почему мне это уже не нравится? — поинтересовалась головешка.

Однако я чуть ли не галопом рванул обратно, к упырю. Надо сказать, что за время нашего отсутствия в жизни Константина решительно ничего не изменилось. Тот походил на закладчика, который что-то искал под скамейкой. Одна лишь надежда на хист, способный отвести любопытные взгляды.

— Какие успехи?

— Если честно, то странно, — признался упырь. — Говорит много, но все путанно, словно эхом доносится. То про лес какой-то, то про железные глаза.

— Константин, у меня есть небольшое предположение. Пойдем со мной.

— А как же умерший?

— Пойдем, пойдем. Идти мы будем медленно, а ты говори, если голос громче становится.

Вообще, это походило на игру «горячо-холодно», происходившую в интерактивном режиме. К примеру, мы направились по диагонали к перекрестку Советской улицы и Волжского проезда, но Константин признался, что голос стал тише. Пришлось возвращаться и уже двигаться по прямой, по направлению к остановке «Соборная площадь». И вот здесь меня настигла первая удача.

— О, слышно. И говорит не так сбивчиво, правда, с паузами.

Мы перешли дорогу, направившись к стадиону, но вскоре упырь замахал руками и приказал возвращаться, и ткнув в сторону Путевого дворца. Вот здесь мне в первый раз стало не по себе. Почему-то казалось, что я знаю, куда приведет нас набиравший силу голос Ридигера-младшего. И надо сказать, я не ошибся.

Всего через пять минут наших сумбурных поисков мы вышли к кремлю. Тот оказался огражден сначала железной чужанской изгородью, которая должна была защитить зевак от входа в Сиреневый сад, а уже дальше виднелись белые неприступные стены. Упырь остановился и ткнул пальцем в ближайшую башню с воротами, со стоящими по бокам рубежниками. Двумя могущественными кощеями, от которых разило хистом и вседозволенностью.

Ну что сказать, теперь я, по крайней мере, понял, что, точнее кто явился причиной смерти мажора. Вот только вопросов меньше не стало. На кой черт он, обычный чужанин, сюда полез?

С 1935 по 1954 гг. в здании Тверской медицинской академии размещались НКВД по Калининской области и внутренняя тюрьма. Здесь же, в подвале, приводились в исполнение приговоры к смертной казни (прим. автора).