Больше всего в жизни не любил давать обещания, которые не был уверен, что выполню. Наверное, потому сейчас на себя и злился. На кой черт согласился расследовать дело убитого сынка Ридигера? Того самого ублюдка, смерти которого не раз желал, ворочаясь в смятой постели.

Согласился я не только ради дочери, хотя, конечно, она являлась одной из основных причин. Но имелось тут еще что-то. Не знаю, как правильно назвать, может, оперская чуйка? Глупость, наверное, но после разговора с костлявым Александром Германовичем я внезапно и сам стал думать, что это «ж-ж-ж» неспроста. Слишком уж все как-то подозрительно.

И Чекалов, посоветовавший не соваться туда, где будто бы все чисто и прозрачно. И прочие частные детективы, часть которых провело слишком быстро свои расследования, а четверо и вовсе через какое-то время вернули задаток. Словно испугались или еще что-то.

Короче, все это представлялось как минимум интересным, разве что меня не покидало мерзкое ощущение, что я помогаю убийце своей жены. Я пытался оправдать свою совесть тем, что скорее оказываю поддержку такому же отцу, как и я. Вот только подленький внутренний голос подсказывал, что это именно Ридигер отмазал сынка, который должен был понести справедливое наказание.

Иными словами, в этой истории имелось столько «но», что хоть на сеанс к психотерапевту иди. Чего я делать, конечно же, не собирался. И по старой доброй традиции, чтобы отвлечься, решил направить свои размышления исключительно в мирное русло, а именно — думать, как и с чего начать расследование.

По-хорошему, самый быстрый и простой способ был — спросить Чекалова. Он принадлежит к рубежному миру, как и я. Вот только, помнится, я обещал его покровителю больше не надоедать Артему. А злить могущественного кощея не просто бы не хотелось, а являлось не самым умным решением.

Что еще? Поднять дело? Едва ли я найду в нем что-то новое, Ридигер снабдил меня всей информацией, которую смог нарыть. Можно, конечно, еще раз пройтись по свидетелям, вдруг они что-то вспомнят интересное. У меня от предвкушения предстоящей работы даже засвербило внутри. Это было странное чувство — нечто среднее между тяжелым пятидесятилетним «пу-пу-пу», которое говорят при вставании с дивана, и адреналиновым возбуждением перед какой-нибудь глупостью. И надо сказать, я скучал по этому чувству.

Напрягло разве что другое. Свербеж из низа живота медленно расползся по всему телу и задержался в районе левой руки. А после мышцы конечности стало неприятно сводить, словно я перекупался в ледяной воде. Это было настолько внезапно и больно, что я даже оторопел от происходящего. Попытался несколько раз поработать кулаком и вроде бы судорога отступила, но ровно до того момента, пока я не перестал шевелиться. Так, это что еще такое?

Я помнил, что если случаются проблемы с сердцем, то отдает в спину и руку. Но сейчас боль была чисто мышечная, в этом не возникало никаких сомнений. А еще говорили, что рубежники не болеют. Зараза, и к какому врачу теперь идти?

За этими невеселыми размышлениями я доехал до дома, чтобы увидеть сверкающего, как коммуниста на митинге, Колянстоуна и обновленный пол. Понятное дело, не идеальный, в паре мест зазоры были весьма внушительными, но учитывая, что делал все это человек, который в жизни тяжелее шаурмы ничего в руках не держал… Тьфу ты, и не человек вовсе. Жиртрест, кстати, тоже выбежал меня встречать, пусть и с некоторой задержкой. И судя по замотанным лейкопластырем пальцам, трудовой подвиг дался ему не без жертв.

— Ну чего, Миша, а?

— Неплохо, — кивнул я, вспомнив, что в данном случае общаться с ними надо как с детьми, иными словами, хвалить и поощрять. — Вы молодцы.

— Это не вся сказочка, это только смазочка, — заверил меня Колянстоун. — Но ты тут сам виноват, взял досок про запас. Погляди, чего он там натворил.

— Ага, у меня было немного времени, вот я и того, — зарделся Витя. — Пойдем, Миша, покажу.

Честно говоря, шел я в комнату жиртреста с легким волнением. Потому что сюрпризы от нечисти — это, как сказать помягче, вещь в себе. И надо отметить, что я не ошибся.

Если в коридоре было чисто и убрано, то вся комната брюхача оказалась завалена стружкой, щепой, опилками и обрезками. Навести здесь порядок Витя не успел по одной простой причине — он занимался плотничеством как раз в тот момент, когда я приехал. Именно потому вышел не сразу.

— Вот, — продемонстрировал он мне прибитые друг к другу доски.

— А, — улыбнулся я, чувствуя себя опять молодым папашей, который хвалит поделки дочки в садике, не имея понятия, что именно он держит в руках. — Я вот только не совсем понял, это?..

Я сделал небольшую паузу в надежде, что Витя ее заполнит. Так и получилось.

— Деревяшка, чтобы мясо резать и всякое такое. Я же видел, какие у тебя там маленькие штучки, на них ничего не помещается. А эта вон какая — большая.

Угу, если не учитывать тот факт, что по толщине она превосходила обычную разделочную доску раза в четыре, да весила так, что могла легко проходить в качестве вещественного доказательства по уголовному делу о причинении телесных повреждений, повлекших смерть одного или нескольких человек.

— Да, большая, — подтвердил я очевидное.

— А вот еще, — подтащил он гробик, куда при желании мог поместиться небольшой бес. По крайней мере, деревянное сооружение по размерам было именно таким. — Я вот только не придумал, как створку сделать, поэтому просто гвоздь вбил и согнул.

На моих глазах крышка «гробика» открылась, чтобы я увидел щели между прибитыми друг к другу досками. Я тут же прибегнул к уже испытанному методу.

— А это?..

— Хлебница. Чтобы было удобно сразу несколько буханок класть. Здорово, правда?

— Вообще отлично, только куда такую хлебницу приспособить?

— Да хоть… — жиртрест на минуту смутился, после чего выдал гениальное решение проблемы. — Да хоть сюда в комнату. Я еще хотел кое-чего соорудить, но времени не хватило. Да и материал, честно говоря, заканчивается.

Угу, учитывая, что меня не было пару часов, Витя действительно наворотил много чего. Вот тут поистине задашься вопросом, что тебе лучше, чтобы жиртрест страдал от скуки или был занят такой вот… деятельностью. Учитывая среднюю рукожопость брюхача — у этих поделок ценность в доме примерно такая же, как у телеги пятое колесо. И не выбросишь ведь, обидится.

С другой стороны, пока жиртрест был увлечен, холодильник не пострадал. Может, это действительно не такая уж плохая идея? Нет, не плотничество. Ждать, пока количество перерастет в качество мне не доставляло особого удовольствия. Но ведь есть и менее затратные и разрушительные хобби. Надо только придумать какие.

— Ой, что-то так кушать захотелось, — вздохнул Витя. — Вот правильно говорят: «Работай до поту, поешь в охоту».

— Звездеть не мешки ворочать, — поддакнул из коридора Колянстоун, — но тоже устаешь.

— Ладно, Витя, убирайся, пока я пойду чего-нибудь сварганю.

— Миша, ты меня с собой возьми, с тобой хоть поговорить приятно. А то у этого болезного все разговоры к жратве сводятся.

— А у тебя к бабам. То к бывшим, то к тем, которых у тебя не было, но могли быть, — парировал жиртрест.

— Вот поговори мне еще!

— Хватит орать на весь дом! — рявкнул я, но все же головешку на кухню забрал.

Сам же достал свинину из холодильника, которую туда предварительно закинул, из морозилки. На повестке дня у меня значилось мясо с картошкой в духовке. Наверное, можно было так не заморачиваться, но хотелось и самому поесть чего-то вкусного.

Головешка, рассказывающая про женщину, которая вкусно готовила «мясо по-французски», но плохо делала все остальное ( «остальное» он со вкусом принялся перечислять, аж глаза загорелись), внезапно замерла. Будто бы даже настороженно, как если бы выяснилось, что я эту тетеньку из рассказа тоже знал, причем, весьма близко.

— Миша, а что у тебя с рукой?

Оппа, вот это дела. Я, честно говоря, старался не обращать внимания на боль в конечности, периодически встряхивая ее. Но нечто, напоминающее судорогу, никуда не делось.

— Сам не знаю. А ты как разглядел?

— Как не разглядишь, когда у рубежника ломка.

— Какая ломка? — возмутился я. — Я вообще-то чистый.

— Рубежная ломка. Ты на хист свой посмотри, не замечаешь ничего?

Я даже отложил нож в сторону. Вот как посмотреть на свой хист? С чужим как-то особых проблем не было, а вот собственный получалось разве что проверять на наполненность.

— Ты, короче, представь, словно ты — это бутылка с самогонкой первой очистки, — подсказывал Колянстоун. — В ней взвесь всякая плавает, жмых, понял? Вот в это и вглядывайся.

Я покачал головой. Вот кому даосские практики, способы познания себя, а кому-то сравнения с самогонкой. Но что еще более забавно, этот прием действительно сработал. Не сразу, но у меня в голове создался образ себя, как запотевшей бутылки с мутной жидкостью. И, что еще более интересно, эта самая жидкость кое-где вяло текла, а вот в районе руки практически встала, как в болотце.

— Это что?

— Это то. Хист — он вроде как живой, — принялась объяснять головешка. — И чем чаще ты им пользуешься, чем он активнее. Но это не твой случай, ты чуть что за промысел хватаешься. Значит, другое…

— Что другое?

— От замысла хиста отошел. Ты же сам говорил, что он со спасением нечисти связан…

Я промолчал. Вот дернул черт ляпнуть, когда возвращались из леса. С другой стороны, одна голова хорошо, а две лучше. Кто бы мне еще обо всех этих тонкостях рассказал?

— Может, ночница? Она же просила ее спасти.

— Неа, там все просто, либо она, либо я. По такой логике, я вообще перед нечистью защищаться не должен. А подставлять вторую щеку — это странно, я так и дня не проживу.

— Если так… — задумался Колянстоун. — Может, это вроде предупреждения?

— Какого?

— Что ты не тем занимаешься. Тебе же этот немец звонил, про которого ты говорил.

— Ну…

— И ты, судя по всему, согласился для него что-то сделать. Так?

— Ну…

— Не нукай, я, чай, тебе не лошадь. Вот тебе хист и дает понять, что не тем ты занимаешься, что нельзя с головой в чужанские дела уходить, а рубежные бросать. Видимо, слишком твой хист важен, чтобы жить жизнью обычного человека.

— Отлично. И что же теперь, вообще ничего чужанского не делать?

— В жарких спорах о культуре, оторвали хрен скульптуре, — рассердился Колянстоун. — Ты меня не слышишь? Говорю же, можно, но не в ущерб рубежному. Просто надо, это самое, балансировать.

— А я чем занимаюсь? — вздохнул я. — Ладно, что теперь делать?

— Имеется у меня один вариантик, но он так, не для стратегического использования, а скорее для тактического. Есть тут во Ржеве один черт, которого можно по-быстренькому спасти. Палыч его кличут.

— И где его искать?

— Его не надо искать. Где хрен упал, там и лежит. Погнали.

Я вымыл руки, подхватил головешку и практически вылетел наружу. Разве что на пороге вспомнил про самое главное.

— Витя, мясо поджарь, картошку почисть, скоро приду, все доделаю.

И, не получив ответа, уже пошел открывать ворота.

— Только с пустыми руками нельзя, — заметил мне Колянстоун, когда я сел в машину.

— Хлеб и соль, да? — спросил я, вспомнив, как мы ходили в гости к лешему.

— Почти. Водки надо, но много не бери, бутылки три.

Моя бровь недоуменно поползла вверх: три — это немного? В каких же разных вселенных мы живем. Однако делать было нечего, как только мы вырулили на асфальтированную дорогу, я поехал к ближайшему магазину, где и приобрел необходимое. Чуть поколебавшись, я убрал пузыри на Слово. Всяко лучше, чем ходить с ними в карманах. А головешка тем временем показывала путь и рассказывала мне «Введение в чертологию за шестой класс».

— Понимаешь, они обычно поодиночке не живут. В компании и выпить удобнее, и поговорить, и в картишки перекинуться. А вот Палыч не такой. Сколько его знаю, он все время сам по себе. Да и от остальных так отбился, что даже будто бы к людям ближе стал.

— Он же черт, — удивился я.

— Нечисть она разная бывает. Вон там тормозни.

Мы свернули к какому-то вообще странному месту. Уж насколько я думал, что знаю Ржев, но здесь бывать еще не приходилось. С другой стороны, что тут делать? Район на отшибе, пара пятиэтажек да частный сектор. Впрочем, Колянстоун сейчас указывал на скромный магазинчик «24 часа», так сильно покрытый пылью, что даже цветастые баннеры газированных напитков на нем угадывались с большим трудом. Самым ироничным было название: «Маячок». Хотя, наверное, в ночи сюда действительно причаливало много корабликов малого водоизмещения.

— Чего, нам внутрь? — поинтересовался я, потому что никакого желания залететь на огонек у меня не было.

— Не, еще рано, — Колянстоун поднял голову к небу, словно пытался определить время по солнцу. — Точно рано. Палыч ближе к ночи сюда выбирается, когда уже до трясучки доходит, мужики добрые и помогают. Надо его где-то рядом искать, далеко он не уходит.

Я кивнул, поняв все без лишних слов. Поэтому сформировал Невод и накинул на окрестности. Заклинание получилось что надо, обширное, плотное, вот только мне не понравилось, как отозвалась рука на проявление хиста — на мгновение судорога стала такой сильной, что я чуть не закричал от боли. Дела… Это так всегда теперь будет?

Впрочем, выяснилось, что все это было не зря, потому что в мои сети попался один искомый объект. По крайней мере, другой нечисти здесь больше не нашлось. Причем, если Невод не обманывал, то этот самый Палыч оказался совсем недалеко.

— Туда, — махнул рукой я, словно у головешки был выбор отправиться не в ту сторону.

Спустя пару минут, свернув в один из дворов, мы обнаружили искомый объект. Потому что Палыч сейчас напоминал кого угодно, вот только не нечисть. Скорее даже полумертвого бомжа, ибо черт лежал на разложенном картоне прямо на ступенях в подвал. Да и вообще, если бы я не ориентировался по хисту, а опирался исключительно на внешний вид, то вполне мог пройти мимо.

Палыч облачился в сто одежек, на голову нацепил какую-то безразмерную растянутую шапку, а из-за всеобщей чумазости широкий полунос-полупятачок не так бросался в глаза. Ну, поглядишь, просто некрасивый человек.

— Буди, — улыбаясь, заявил Колянстоун.

— Ты уверен? — поинтересовался я. Потому что Палыч не только выглядел как бездомный, но еще и пах соответствующе.

— Да, а то он до вечера спать будет. Растолкай его, Миша.

Я вот в жизни занимался разными неблагодарными делами: работал опером, пытался стать лучшим другом девочки-подростка, старался быть честным и справедливым к людям. Теперь к этому списку добавилась побудка пьяного черта. Я положил Колянстоуна и принялся толкать нечисть. И когда Палыч открыл мутные глазки, то его взгляд выражал что угодно, но точно не благодарность.

— Че? — протянул он.

— Это, вставать надо, — я обернулся на головешку, ожидай поддержки.

— Кто рано встает, того весь день имеют, — хохотнул Колясик. — Кто поздно встает, того уже отымели.

— У-у-у… — утробно замычал черт, хватаясь за голову. — Ты, что ли, огрызок?

Колянстоун на подобное обращение не обиделся. А я понял самое главное, Палыч был не пьян. Он находился как раз в наиболее страшном состоянии для пьющего — похмелье. Причем, судя по звуку, довольно сильном.

— Миша… — успел произнести Колянстоун.

Однако я уже и сам все понял. Ловким жестом вытащил со Слова бутылку водки и протянул черту. А тот, несмотря на дрожащие руки, крепко схватил ее, ловко свинтил пробку и опрокинул в себя. Причем пил он под каким-то хитрым углом, отчего, несмотря на дозатор, уговорил бутылку секунд за пятнадцать. Силен, черт!

— Еще! — осипшим голосом протянул он.

Думаю, не будь у меня второго пузыря, Палыч бы порвал сейчас одного непутевого рубежника на британский флаг. Разве что я только поинтересовался:

— Не быстро? Может, передохнешь.

— Я свою меру знаю. Еще.

Вот хорошо говорить с уверенным в себе существами. Поэтому я вытащил второй пузырь и передал в пользу фонда утомленных нарзаном. Теперь Палыч пил дольше, даже два раза оторвался, чтобы отдышаться. А когда закончил, несколько минут молчал, глядя в одну точку, затем наконец посмотрел на меня.

— Как зовут тебя?

— Миша.

— Палыч, — протянул темную, как смоль, и по-обезьяньи волосатую руку черт. — Спасибо тебе, Миша, ты мне, можно сказать, жизнь спас. Только непонятно, чего будил? Пожар какой?

— Миша, чего там? — подал голос Колянстоун. — Помогло?

Я лишь сейчас вспомнил, ради чего мы проводили все эти манипуляции. Хист почти не отреагировал на слова Палыча. Ну ладно, всколыхнулся, но будто в озеро бросили мелкий камень, зато руку и правда отпустило.

— Помогло, — ответил я.

Черт, который смотрел на нас все это время, покачал головой.

— Вы лучше скажите, чего там в мире делается? Бензин подорожал? И ставку, ставку понизили, у ЦБ же вчера заседание должно было быть. Хотя, погодите, какое сегодня число?

— А ты чего, всем этим интересуешься? — полюбопытствовал я.

— Конечно, мне подкинул бог таланта. Я, видишь ли, Миша, мало того, что чертом родился, так еще и умным, — он стянул шапку, почесав кривые рога, после чего надел ее обратно. — Оттого и пью как собака. Ладно, раз ничего не знаете, пойду к мужикам, потрещу. Эх, как-то рано вы меня разбудили…

Он, чуть пошатываясь, побрел в сторону «Маячка», а головешка вздохнула.

— Палыч даже для черта странный. Но это хорошо, что двух бутылок хватило, давно его не видел, решил перестраховаться.

— Погоди, это что, получается, я в любой момент могу его, как бы сказать помягче, «подлечить» и успокоить свой промысел?

— Э, нет, Миша, я же говорю, это решение тактическое, а не стратегическое. Хист — он вроде живого существа, потому умный. Быстро адаптируется и ко всему привыкает. Если бы все было, как ты сказал, вокруг нас бы толпы кощеев ходили, которые получили рубцы на однотипных действиях. Ладно, поехали уже, а то болтаемся здесь, как хрен в рукомойнике. Ты расскажешь, куда ездил-то?

— Расскажу, — кивнул я. Выяснилось, что в наших делах Колянстоун был не таким уж плохим советчиком. — Скажу больше, если нам нельзя отходить от рубежной жизни, мы под это дело нечисть и приспособим.