Возвращаться домой из не самой простой командировки, да еще когда тебя ждут — одно удовольствие. Возвращаться, когда дома сидит вечно голодный рот — удовольствие другое, от которого каждый здравомыслящий человек, конечно же, откажется. Жалко, что я таким, видимо, не был.

Все, чего хотелось — это плюхнуться в кровать и заснуть. Ведь сколько меня не было, меньше суток? А жиртрест уже успел наворотить дел. Нет, я знал, что Витя не семи пядей во лбу. Это я не пытаюсь как-то унизить жиртреста, а скорее сухо констатирую факты.

Сегодня я узнал, что нечисть мне досталась немножко туповатая, неусидчивая, зато невероятно сильная. Кодовый замок остался в проушинах, рядом были выдраны половицы, возле которых валялись пустые банки из-под тушенки. Увидев меня, Витя кинулся мне в ноги, выдав свое коронное: «Слаб, слаб, видит бог, слаб, кругом виноват».

— Беда за бедой, купили мерина, а тот с п… Я, Миша, говорю, надо этого товарища к батарее наручниками пристегнуть в следующий раз. Только батарею получше найти.

— Банки убрать, щепки и дерево тоже, — распорядился я, отправляясь в душ. — Мог бы и сам догадаться.

Когда я вышел наружу, чистый и мокрый, все было сделано. И теперь о пищевом нарушении брюхача напоминала лишь дыра в полу.

— Миша, а я смотрю, ты рубец взял? — толстой кляксой вился рядом жиртрест. — И у Колясика голос сорван, случилось чего? А вы еще вкусненькое что-нибудь привезли?

— Какой я тебе Колясик, обжора!

— Все заткнулись, я устал. Разговоры завтра, сейчас отбой.

Хотя я все же отварил гречку, кинув туда пару банок тушенки, которые еще оставались в холодильнике. Не хотелось бы проснуться утром без части лица, увидев перед собой извиняющегося Витю. А так обошлось без всяких приключений. Заснул быстро, проснулся поздно (по сравнению со своим обычным режимом) — и логично, что совершенно разбитым. Такое происходит, когда резко сбиваешь собственный режим.

Можно было бы поваляться еще немного, страдая от того, что лег поздно, а тебе теперь не двадцать лет, когда три часа сна шли в общий зачет как достаточное время для восстановления. Но я с тяжелой головой поднялся и пошел кашеварить, глядя на вьющегося под ногами Витю. Даже удивительно, как у него при такой комплекции получается отыгрывать верного пса.

За завтраком я рассказал о наших ночных приключениях, которые Витя слушал внимательно, глядя на меня и одновременно поглощая кашу. Будто бы даже не глотая.

— Это хорошо, что там все сложилось, Миша, — выдал он свой вердикт. — Я в Торжке был два раза, голодный городок. Только горюшка хлебнул. Помнится, там даже…

— Рад дурак, что хрен велик, — вздохнула головешка. — Ты можешь хоть о чем-то думать помимо жратвы.

— Могу, а зачем? — искренне удивился жиртрест. — О детях мне рано, еще даже шестидесяти годков не стукнуло, да и худенький я, на меня ни одна брюхачиха не взглянет. О хозяйстве думаю постоянно, да тут мне не везет. Найти бы фермера какого-нибудь богатого, чтобы не в убыток у него жить, так это редкость большая. Опять же, куда я Мишу оставлю теперь?

— Витя, ты если вдруг найдешь такого святого человека, то прям не спрашивай, переезжай, я постараюсь пережить этот сложный момент, — как можно серьезнее произнес я.

— Ладно. Я вот сразу сказал, что ты хороший человек, Миша. Таких мало.

А головешка лишь ехидно усмехнулась, правда, ничего не прокомментировала. Я же наказал Вите убрать остатки его импульсивного припадка, а сам поехал в хозяйственный за досками, чтобы отремонтировать пол. Что интересно, вчера я так переживал за неотвратимость наказания для Митрия, а сегодня вдруг отпустило. Я понял, что выжал из этой ситуации максимум и дальнейшее от меня не зависело. Теперь можно заниматься делами, а именно устранять последствия жизни с нечистью.

Вообще, сожительство с Витей походило на обладание старенькой машиной не очень умным человеком: «Я вот сегодня на рынок запчастей съездил, к жестянщику, в страховую, потом масло поменял. Даже не знаю, если бы не машина, когда бы все успел». Вот и у меня возникали определенные вопросы, нафига это все, если выхлопа с жиртреста почти нет? Свинью после откорма хоть под нож пускают. Короче, походило на странные созависимые отношения, в которых я был не очень заинтересован.

В любом случае можно задумываться над великими философскими вопросами о смысле жизни, а можно просто заниматься делами. Последнее будет значительно полезнее умозрительной рефлексии.

Поэтому привез доски домой, где Витя вытащил остатки выломанных половиц, затем я все отмерил, отрезал и даже уже собрался погрузиться в работу с головой, когда зазвонил телефон. Сказать по правде, я даже отвык от этого ненужного в рубежной жизни аксессуара. Может, как-то мое новое рубежничество действовало или еще что, но меня даже мошенники и менеджеры с холодными звонками в последнее время беспокоить перестали. Вот и сейчас на экране высветилось «Ридигер», что свидетельствовало о скором разговоре, который нужен в первую очередь мне.

— Слушаю, — ответил я.

— Михаил, добрый день. Я прилетел, сейчас в вашем городе. Вам удобно в ближайшее время встретиться?

Всегда поражался людям, которые умели задавать вопросы, уже зная на них ответ. Что было бы, скажи я: «Нет». Мне лишь пришлось с грустью посмотреть на дыру в полу, после чего я выдал: «Удобно».

— Замечательно. Знаете ресторан «Дворик»?

— Конечно, рядом с Советской площадью.

— Верно, жду вас там.

И отключился.

С одной стороны, я искренне желал дожить до того дня, когда буду хоть немного кому-то не нужен и смогу несколько дней страдать от безделья. С другой, чем раньше я решу вопрос с Ридигером, тем скорее выйду через него на Бегемота и улажу ситуацию с новой родней дочери. Так что придется пошевелиться.

— Вы оба, смотрите и запоминайте, как и что надо будет делать. Начинаем отсюда, вкручиваем саморезы и дальше. Ничего сложного, шуруповерт только не сломайте.

— Миша, ты не беспокойся, у меня опыт руководящей работы имеется, — уверенно заверил Колянстоун. — Я даже из обезьяны путем угроз и шантажа могу человека сделать.

— А из нечисти? — спросил я.

— Еще не пробовал, — честно признался он и даже будто бы задумался. — Но чего тут страшного? Руки-ноги есть, а всему остальному научим. Материала здесь куча. Давай, жирный, бери саморез и шуруповерт, сейчас мы тебя мастером на все руки сделаем. Как говорится, не можешь — научим, не хочешь — заставим.

Витя, которого жизнь явно готовила не к этому, скривился, но послушался головешку. Я даже поднял Колянстоуна с пола и положил на стул, чтобы тому сподручнее было обозревать всю диспозицию.

Правда, когда уже обулся и выходил за дверь, начал размышлять, правильно ли сделал, что доверил подобное дело своим домочадцам. Потому что головешка, как уверенный руководитель, начал не с пряников, а с кнутов:

— Ну ты как держишь, словно у тебя не руки, а два хера в разлуке? Вот, поувереннее. Что значит не подходят? Все подходит, давай, в умелых руках и хрен — пассатижи.

Что тут скажешь? Бог с ним с ремонтом, если сегодня не дойдет до смертоубийства, то уже неплохо. Но вмешиваться в чужой воспитательный процесс я не стал, а выгнал машину за ворота, обнаружив Газель соседа на месте. Да и сам Димка сидел на скамеечке перед домом с бутылочкой пивосодержащего продукта.

— Привет, Миш, — махнул он рукой. — Как жизнь немолодая?

— Бьет ключом, пока, правда, по голове. Отдыхаешь?

— Да, а чего, всех денег не заработаешь.

Я кивнул, потому что в словах соседа была своя истина. Но вместе с тем я про себя отметил, что мое давление на чужан действует около двух дней. Разве что с Кирпичом вышло посильнее, но тогда я был разозлен. В любом случае интересно познавать границы собственных возможностей. Тем более теперь у меня три рубца.

Ресторан, про который говорил Ридигер, располагался в самом центре города, полностью оправдывая свое название, ибо находился во дворе. Признаться честно, внутри я ни разу не был, потому что искренне считал, что самая лучшая еда — приготовленная дома. Да и еще с голодной юности, с разрушением старой страны и созданием новой, внутри поселилось четкое убеждение, что есть в таких заведениях — дорого. И вот сейчас я вроде бы мог позволить себе хоть каждый день познавать гастрономические изыски, но этого не делал.

Еще на подходе я подумал, что место слишком раскрученное и, наверное, нам будет не очень удобно разговаривать с Ридигером о делах посреди полной посадки. Однако прямо передо мной какую-то парочку развернули два мордоворота, стоящих возле прохода, а на двери я обнаружил надпись: «На спецобслуживании». Следом один из телохранителей довольно вежливо спросил, нет ли у меня какого-нибудь оружия (видимо, у них имелась моя фотография), после чего уверенно прощупал. Причем, действовал предельно профессионально. Да, это не быки Кирпича, тут чувствовался класс. Думаю, этих товарищей Ридигер нашел даже не в Твери.

В общем, после непродолжительной паузы я оказался внутри, сразу выдав свой вердикт — заведение было приятным. Обставлено в современном стиле лофт: предварительно очищенная и окрашенная кирпичная стена, подсвеченные ниши, люстры с мягким желтым светом. Из-за отсутствия окон создавалось впечатление раннего вечера, хотя на улице вовсю шпарило весеннее солнце. Ну и надо ли говорить, что зал оказался совершенно пустым, если не считать высокого худого человека за столом, а поодаль от него еще двух охранников. Мда, мой недруг всерьез опасался за свою жизнь. С другой стороны, при наличии таких денег и врагов у него должно быть не меньше.

Ридигер, заметив меня, поднялся, будто бы даже хотел шагнуть навстречу, но передумал. Я раньше видел его исключительно на фотографиях, потому удивился, какой же он высокий, метра два, если не больше. При этом Александр Германович будто весь состоял из линий — прямых, ломаных, неважно. Длинный нос, острый подбородок, четко очерченные скулы, костлявые пальцы. Такое ощущение, что на ходячий скелет натянули кожу. Я уверен, что он еще, поди, может есть что угодно и не толстеть. Короче, одним поводом не любить его стало больше.

— Михаил Евгеньевич, рад, что вы откликнулись на мое приглашение, прошу вас, присаживайтесь.

Руки он не протянул, да и я не горел желанием ему ее жать. Удивило другое, передо мной уже стояли стакан воды и чашка американо, от которого шел пар. Значит, кофе приготовили недавно. Учитывая, что со стороны Ридигера виднелся капучино, выбор напитка был сделан не случайно. Собеседник явно навел обо мне справки, если знал даже, какой кофе я пью.

— Можете что-нибудь заказать, кухня здесь, конечно, не московская, но я слышал, что готовят вполне неплохо.

Он говорил, стараясь казаться дружелюбным хозяином, но при этом его лицо не выражало ни грамма эмоций, а глаза и вовсе оставались холодными.

— У Леонида Викторович, вашего товарища, хорошая кухня, — ответил я. — Даже удивлен, что мы не встретились на его территории.

Что интересно, при упоминании Кирпича Ридигер проявил первую эмоцию — скривился, словно я в его присутствии стал рассказывать о препарировании лягушек, демонстрируя иллюстрации.

— Иногда нам приходится общаться с разными людьми. В том числе с теми, с кем при иных обстоятельствах мы бы разговаривать не стали. Леонид Викторович единственный человек, кто мог выйти на вас. Напрямую я этого делать не осмелился.

— Вы правы, иногда приходится разговаривать с теми, с кем при иных обстоятельствах ты бы общаться не стал, — повторил я, пристально глядя на него.

— Закажете что-нибудь? — заикающимся голосом спросил молоденький официант. Такое ощущение, что он стоял тут довольно давно, но все не осмеливался вымолвить хоть слово.

— Благодарю, я не голоден.

Ридигер и вовсе махнул своей костлявой рукой, и парень, в лучших традициях иллюзионистов, исчез. Ни в прямом смысле, само собой, а просто быстро ушел — с тех пор как я стал рубежником, выяснилось, что в реальности могло быть что угодно.

— Итак, тогда перейдем к делу. Как вы понимаете, у меня для вас есть деловое предложение.

— Почему именно для меня?

— Вы обладаете репутацией въедливого человека, для которого нет авторитетов. И если за что-то взялись, не отпустите, пока не добьетесь своего.

— Неужели в вашем окружении не нашлось кого-то более… подходящего.

— Вы имеете в виду наши непростые отношения? — задал риторический вопрос Ридигер. — Вы не первый человек, к кому я обращаюсь, и даже не второй. Но остальные не дали результата.

— С чего вы решили, что у меня что-то получится?

— Скажем так, это внутреннее чутье. К тому же, у меня больше нет вариантов. Что называется: или пан, или пропал. В свою очередь, могу обещать, что в обмен выполню любое ваше условие.

— Думаю, вы бы говорили по-другому, если бы был жив ваш сын.

Сам того не зная, я, видимо, попал в яблочко. И без этого бледное лицо Ридигера лишилось всяких красок, а его костлявые пальцы впились в стол. Скажу больше, у меня внутри родилось нечто вроде страха, потому что он сейчас походил на человека, которому нечего терять. Едва ли рубежные способности помогут, если он вдруг прикажет своим мордоворотам расстрелять меня на месте.

Однако выдержка Александра Германовича оказалась выше всяких похвал. Ему понадобилось секунд семь, чтобы взять себя в руки, после чего его взгляд опять обрел выражение сытого и уверенного в себе удава.

— Если постоянно ворошить прошлое, то можно потерять настоящее. Я понимаю, что вы решили встретиться со мной не просто так. И вам нужна услуга. Не деньги, я немного изучил вас, они едва ли вас интересуют. Значит, что-то такое, что находится вне сферы ваших возможностей.

Он прищурился, словно пытаясь рассмотреть на моем лице — что же именно я задумал, а затем продолжил:

— И я обещаю сделать это. Без всяких разговоров и оправданий. Понимаете, в каком я нахожусь положении?

— В отчаянном. Значит, все, что угодно?

— Да.

— А если я не смогу?

Ридигер нахмурился, видимо, этот ответ его явно не устроил. После чего все же произнес:

— То мы разойдемся, словно этого разговора и не было. Но я в вас верю.

Угу, учитывая, что больше тебе верить некому, то почему бы и нет. Я отхлебнул американо, словно обдумывая предложение, хотя знал, что отступать некуда.

— Хорошо, что от меня требуется?

— Узнать, что послужило причиной смерти моего сына.

Мое разочарование прочиталось на лице столь явно, что Ридигер поспешил добавить.

— Я не верю в официальную версию, это не может быть самоубийством!

Я вздохнул, потому что сейчас следовало доказывать, что белое это белое, черное — черное.

— Тяжелая депрессия на фоне злоупотребления наркотиками. Я, Александр Германович, следил за этим делом по… по своим личным причинам. И даже достал опросы друзей вашего сына. Все единогласны во мнении.

— Я в это не верю! Он не был ангелом и совершил много ошибок, но никогда бы не наложил на себя руки.

Я смотрел на этого худого человека и с грустью думал, что идеальный план по «изъятию» свекра дочери рассыпался как карточный домик. Бегать по Твери, собирать мнимые доказательства в пользу того, что «Рафик не виновен», конечно, можно, вот только есть огромные сомнения, что Ридигер останется удовлетворен каким бы то ни было результатом. Найти козла отпущения, который возьмет на себя «убийство», когда на теле даже следов насилия не было? Короче, тухляк полный.

— Я понимаю, что вы думаете. Мол, сумасшедший папаша, который не может пережить гибель сына. Но я просто хочу выяснить, что там случилось.

— И отомстить, так?

На остро очерченных скулах заиграли желваки. Я попал в яблочко. Мне пришлось добавить еще кое-что.

— Когда-то все, чего я хотел, — это тоже месть. Моя жена погибла из-за обдолбанного мажора. Я боролся, пытаясь доказать его вину, из-за чего потерял и работу, и привычную жизнь. А потом прошло время и возмездие явилось само собой. Так тоже бывает.

Я отодвинулся, давая понять, что наш разговор подошел к концу. К сожалению, закончился он пшиком и не решил моих проблем, но тут ничего не попишешь. Вот только Ридигер так не считал. Он схватил меня за руку.

— Эта история темная, я не могу доказать, но знаю это. У меня в Твери есть друг, не самый последний человек, Чекалов Артем, может, слышали?

Я кивнул, оставшись на стуле.

— Когда все это случилось, он был первым, кто мне помог. Сказал, что все выяснит. У него самые обширные связи в этой области. Но через день сообщил, что все так, как говорит следствие.

Я развел руками, мол, что и требовалось доказать.

— Но потом, я как-то раз был у него в гостях. Мы иногда ходим в баню, выпиваем… Артем тогда порядочно набрался и разговор опять зашел про моего мальчика. Он сказал, что его уже не вернешь, а за меня Тема опасается, именно поэтому я не должен во все это лезть. Понимаете?

Я не понимал ни черта. Оставалось разве что предполагать. К примеру, что могло быть такое, чего Чекалов, имеющий подвязки во всем городе и кощея в качестве покровителя, мог испугаться? Явно нечто рубежное.