Рубежник застыл от страха. Ужас был написан у него на лице, чувствовался на уровне хиста, да и в целом это стало понятно хотя бы потому, что вещи рубежника оказались разбросаны по всему дому. Митрий спешно собирался, явно намереваясь отчалить куда подальше, но не успел. То ли жадность фраера сгубила, то ли он просто не думал, что все может так обернуться, и оказался не готов. А зря. Как пелось в одной песне: если ты пьешь с ворами — опасайся за свой кошелек.

Чтобы обнаружить причину животного страха рубежника, не надо было быть семи пядей во лбу. Злой мужик на пороге с «Сайгой» в руках, в мокрой одежде и с измазанным в грязи физиономией по русским народным приметам свидетельствовал о скорой встрече с челюстно-лицевым хирургом.

— Я не буду разуваться, ты не против? — с некоторым злорадством спросил я.

Ответ был простым и однозначным. Митрий находился в таком состоянии, что предложи я сейчас провести здесь парад под цветами радуги, то встретил бы искреннее воодушевление. Хотя, судя по поступкам рубежника, ему самое время покупать БМВ, слушать ночью громко музыку или отправлять исключительно голосовые сообщения.

Я неторопливо прошелся по дому, оставляя за собой грязные следы, и вытащил со Слова Колясика, положив того на стол. А сам сел рядом, глядя на застывшего посреди комнаты Митрия. Наверное, даже захоти сейчас старик сопротивляться, у него не было бы никаких шансов. После убийства нечисти, которую тот привязал к себе, часть промысла покинула рубежника. Опять же, кое-что он потратил на то, чтобы придавить Вику. Крохи, конечно, но сейчас все имело значение. А у меня… у меня было три доверху заполненных рубца. Плюс, огнестрел. И старик это очень хорошо понимал.

— Бес попутал, — бухнулся он неожиданно на колени, припав лбом к дощатому полу.

Меня от этой сцены немножко затошнило. Сроду не нравилось, когда человек пресмыкался, переступая через свое «я».

— Вот ведь хрен моржовый и все туда же, — выругался Колянстоун. — Ты с больной головы на здоровую не перекладывай. Бесы они хоть существа и пьющие, но довольно порядочные… в определенной степени. А вот ты, мразота, вообще краев не видишь, на рубежника залупился.

— Коля… — подал я знак головешке, которая чересчур уж раздухарилась. — Расскажи, дорогой Митрий, прости, не знаю, как тебя по отчеству…

— Херович он, — подсказал Колянстоун, чем тут же заслужил укоряющий взгляд. — Все, Миша, молчу. Давай ты его и в хвост и в гриву, а я погляжу.

Тоже мне, вуайерист недоделанный. Я вздохнул и продолжил допрос:

— При каких обстоятельствах и когда ты познакомился с ночницей?

— Да случайно, вот те крест, случайно. Я человек старенький, много кого похоронил, потому на погост как к себе домой хожу. Вот и нашел Малашку свеженькую, раннюю. Только второй рубец получила. Она же даже далеко отойти от погоста, ну, в смысле, от кладбища, что на Металлистов, где пятэтажки стоят. Туда и бегалась, кормилась детскими слезами. Но сам же понимаешь, что там — крохи.

— И ты по доброте душевной решил эту ночницу приютить, так?

— Говорю же, бес… — он замолчал, почему-то посмотрев на Колянстоуна. — Ум за разум зашел. Они же днем слабые, медленные, да еще спят почти всегда, голыми руками бери. Вот я и разузнал, как ее можно пленить.

— Иными словами, свое преступление ты спланировал заранее, — пригвоздил его я, и старик снова бухнулся лбом об пол. Звук получился сочный, громкий, будто в голове ничего и не было.

— Прости, прости.

— Бог простит. Ты ее пленил той шерстяной веревкой. Эта хреновина, кстати, на всю нечисть действует?

— Не на всю.

— Ладно, что дальше?

— Ну и… Понимаешь, Миша, хист у меня такой, подлый. Если гадость кому сделаю — подставлю, обману, — то он растет. Причем, растет очень медленно. Я первое время боролся, так, пакостил понемножку, а потом ломать стало.

— Допустим. А как с этим вяжутся убийства?

— Так со временем я понял, что если подлость душегубством заканчивается, то так мне лучше всего. В смысле, хисту. И не важно, кто кого убивает, лишь бы в результате моих действий к этому все приводило.

Митрий постепенно понял, что прямо сейчас его никто наказывать не будет, даже немного расслабился. Более того, в глазах старика мелькнуло нечто вроде… гордости? Мол, смотри, как все придумал!

Многие рубежники жили поодиночке, хранили свои секреты, все время держались настороже. И это, несомненно, невероятно утомляло. Всем известно, что какими бы бирюками люди ни казались, человеку всегда нужен человек. Иначе вся жизнь не имеет никакого смысла.

Вот и Митрий в моем лице неожиданно нашел благодарного слушателя. Все это в нем сидело довольно давно, но высказаться никому он не мог. Клуба анонимных серийных убийц в Торжке вроде как не было.

— Так что про Малашку? Ты сам ей имя дал?

— Ага, сам, — опять просиял рубежник. — Я ее и подбил смертоубийством заниматься. Не сразу, понятное дело, такое ночнице было не по нутру. Она же страхом живет, да и то детским. Долго с ней боролся — уговаривал, угрожал, пришлось в итоге через детей зайти. Степанида ведь не одна была, с внуком. Потому и Малашка пошла.

— Она… она погибла вместе с внуком⁈ — на мгновение мне показалось, что самообладание вот-вот покинет меня.

— Нет, что ты, в этом же вся хитрость и была! — даже больше возмутился, чем испугался Митрий. — Я ж недалеко стоял и пацана придавил. Вывел из-под удара, так сказать, чтобы Малашка еще больше рассвирепела. Хуже нет, чем у ночницы еду из-под носа уводить. Вот потому-то она Степаниду и кокнула.

— А внук?

— Да все с ним в порядке, — отмахнулся рубежник. — Ссаться разве что начал, видимо, что-то да запомнил. Ну так это чужане, еще из-за них беспокоиться.

Он даже не заметил, как я заскрежетал зубами. Старика спасло лишь то, что выдержка у меня была дай бог каждому. Одно из хороших качеств, которому научила родная милиция.

— А дальше уже дело техники. После первой чужанки все полегче пошло, хотя я и перестраховывался, выбирал тех, у кого дети. Но Малашка уже не сильно противилась. Еще бы, она за Степаниду два рубца отхватила, представляешь? У нее же по природе что — пугать, чтобы штаны мочили. А тут убийство!

Митрий поднял палец вверх, словно собирался им проткнуть потолок. Он уже настолько разошелся, что спроси его, почему рубежник стоит на коленях посреди комнаты, старик бы очень удивился.

— Через нее и мне польза пошла. Основная часть хиста уходила Малашке, а я уже так, собирал что оставалось. Но вот третий рубец взял.

— Чужан, значит, придавливал и таким образом на смерть посылал?

— Эх, Миша, не понял ты ничего. Говорю же, у меня хист такой, особенный. Если бы насильно на смерть отправил, то хист бы не всколыхнулся, подлость не засчиталась. А так я обманом все проворачивал. Они все на смерть вроде как по доброй воле пошли. Забавно, да?

Я отвел взгляд в сторону, чтобы не сказать все, что я думаю по этому поводу. Лично мне подобное виделось каким угодно, но вот точно не забавным.

— Меня зачем убить пытался?

— Так я все равно уходить хотел, примелькались мы тут с Малашкой, остальные рубежники, опять же, что-то подозревать стали. Чужане всем, как собаке пятая нога, но если они от нечисти мрут, то ничего хорошего ожидать не приходится. Особенно если нечисть изловить не получается. Я им про буку наводку дал, даже в Тверь написал. На то и надеялся, что такую челобитную проигнорируют. Ведь мелочевка же. А тут ты…

Митрий шумно засопел, словно бы размышляя о том, как все могло сложиться. Я не мешал, тем временем медленно дыша и успокаиваясь. Очень хотелось сделать что-нибудь нехорошее, тянущее сразу на несколько уголовных статей. Нет, Миша, бить людей плохо, даже если они, мягко говоря, нелюди.

— Я и подумал, если столько хиста за чужан дают, что же за рубежника будет. К тому моменту Малашка уже сильная стала, так что за нее я не переживал. А ты слабый, всего два рубца. Опять же, присмотрелся, человек ты хороший, отзывчивый, у меня на подобное глаз наметан. Я сразу понял, что ты грудью на амбразуру прыгнешь. Так и получилось. Только…

Впервые за все время Митрий будто бы вспомнил, в каком амплуа он здесь находился. Даже заозирался по сторонам.

— Только ты ее убил. Я не сразу понял, что произошло — связь разорвалась, а вместе с нею и часть хиста ушла. Думал, может, сбежала, дура. А когда догадался, то уже…

Он шумно выдохнул, разочарованно разведя руками. Мол, гляди, вон оно как. Не знаю, на какую реакцию рассчитывал рубежник. Я его пожалеть должен был, что ли? Даже сбрасывая со счетов мою неудачную попытку убийства, крови у него на руках оставалась порядочно.

— Не убивай, прошу, не убивай.

— Миша, валить его надо, — отозвался Колянстоун, который проявил чудеса выдержки — молчал около пяти минут, когда взрослые разговаривали. — Ты видел, что за жук, а? Конечно, хорошо на чужом хрене доехать до рая, если жопа не твоя.

Вместо ответа, я шагнул вперед и не без удовольствия вырубил рубежника прикладом. Тот кулем рухнул на пол, а я задумался. Что-то после обретения хиста со мной действительно происходило. Раньше мне так не нравилось бить людей. А сейчас просто какая-то отдушина появилась. Может, это я становлюсь каким-то нехорошим человеком?

С другой стороны, и таких откровенных мерзавцев я не встречал, а я ведь повидал разного дерьма. Порой приходилось его даже столовой ложкой хлебать. Но рубежники, конечно, в плане антигуманизма бежали впереди планеты всей.

Руки и ноги старику я связал найденной в доме веревкой. Хорошо связал, еще и перетянул между собой. И рот кляпом заткнул, на всякий случай, вдруг он начнет на помощь звать, а тут какой-нибудь рубежник и откликнется. А затем вынес наружу и кинул на заднее сиденье «Вишенки». После чего вернулся за головешкой, которая уже принялась голосить на всю Ивановскую:

— Миша, Миша, я думал, ты меня забыл!

— Тебя забудешь.

— А чего мы с этой плесенью делать будем? По-хорошему, зуб за зуб. В лес хочешь вывезти, чтобы подальше от лишних глаз? Да и хиста с него немного достанется.

— Вот уж спасибо, не надо. Этот хмырь должен предстать перед законом.

Колянстоун посмотрел на меня как-то очень уж выразительно. Примерно как чиновник, которого вчера посадили на место с хорошим финансовым потоком, а сегодня сказали, что воровать нельзя. Вот только свои сомнения озвучивать не стал.

А я завел «Ниву» и направился прочь из очень небезопасного к одиноким женщинам с детьми города. Казалось, живи да радуйся. После всех неприятностей мало того, что остался без лишних дырок в теле, так еще и рубец заимел. Вот только никакой радости я не испытывал, скорее горечь. Три женщины стали жертвой полоумного старика, точнее, его хиста.

Терзала ли меня их гибель? И да и нет. Когда насмотришься порядочно смертей, в том числе насильственных, то конец человеческой жизни начинаешь воспринимать как некую данность. Нечто само собой разумеющееся. По-другому нельзя, если не отгородиться, если пропускать все через себя, то либо свихнешься, либо довольно быстро твоя карьера в правоохранительных органах закончится.

У меня имелся страх иного рода. Я боялся, что этому гаду все сойдет с рук. Это в моем, старом мире все было просто — у каждого человека, даже самого последнего, существовали права. Пусть зачастую и чисто теоретически. В мире рубежном право было одно — сильного. Здесь чужане воспринимались как расходный материал. Вот поэтому я и опасался, что на мои заявления могут просто пожать плечами и сказать: «Ну, бывает».

Больше, чем вселенскую несправедливость, я ненавидел ездить по ночам. Однако сейчас выбора не было, я бы не смог спокойно спать целую ночь, зная, что этот вопрос не решен. Поэтому и гнал сквозь ночную мглу, навстречу извечному рубежному вопросу: «Твари чужане дрожащие или право имеют?». Само собой, не право тюкать старушек топором, а в целом.

Кровь бурлила внутри, мысли роились в несчастной голове, даже Колянстоун, который лежал поверх рюкзака и пытался поначалу поддерживать беседу, замолчал. Но не смотрел в окно или заснул, а с опаской поглядывал на меня, словно это я его решил отвезти на суд.

Пронеслись мимо последние дома, мелькнули под колесами железнодорожные пути, и моя «Нива» закачалась на проселке. Совсем недолго, потому что проторенная дорога здесь была только одна.

Что мне не понравилось, в Подворье оказалось темно. Мне почему-то казалось, что тут всегда кто-то должен быть на дежурстве. Ну, вдруг у кого-то случится форс-мажор, как у меня. Выяснилось, что не казалось.

Едва я выскочил из «Нивы» со вполне справедливым намерением рвануть напрямую к особняку, рядом выросла массивная фигура рубежника. Даже удивительно, как он так бесшумно подобрался. Правда, заметив меня, ратник поскучнел:

— Тебе чего, Егерь?

Надо же, как быстро прижилось прозвище. Да и популярность моя, как и говорил Шига, действительно бежала впереди. Я вот не помнил, как зовут собеседника, хотя видел его единственный раз среди толпы рубежников на собственной присяге.

— К воеводе. Срочное дело.

— А, ну иди. Только она спит. А Прутиха жуть как не любит, когда ее будет.

— Кто же любит, — буркнул я, выгружая связанного Митрия.

Ратник появление второго действующего лица данной пьесы воспринял с небывалым энтузиазмом. Я его понимаю, тут всю ночь ходишь взад-вперед, охраняя разве что сон воеводы, и вдруг такой концерт. Да еще и бесплатный. Надо ли говорить, что никаких препятствий он мне чинить не стал?

— Чего там, с ума посходили? — раздался хрипловатый голос из особняка примерно после восьмого удара.

Я даже удивился, неужели у Анны спросонья такой неприятный баритон? Все объяснилось гораздо проще, когда дверь открылась, а за ней не обнаружилось никого. Только спустя долгую паузу, я опустил глаза на увидел знакомого беса длинной сорочке и ночном белом колпаке, из-под которого торчал один рог.

— Чего надобно?

— К воеводе, срочный вопрос.

— А до утра… — начал было бес, но увидел связанного рубежника на моем плече, ойкнул и исчез.

— Анна, одевайся, рубежник пришел.

— Гони всех к черту.

— Там этот, который молодой и трудный. Молодой в смысле рубежник, по возрасту немолодой.

Последовала небольшая пауза, затем, судя по шуршанию, воевода стала одеваться. Я же задумался. Чего это я трудный? Вроде наоборот, самый обычный, даже в меру адекватный.

— Миша, что случилось?

Воевода появилась на пороге в джинсах и бесформенной майке, которая не скрывала, а исключительно подчеркивала все организационные, и не только, достоинства правительницы Ржева. Я даже на мгновение забыл, зачем, собственно, явился в столь неурочный час. Хорошо, что напомнила сама Анна:

— Миша, ты где этого рубежника взял?

— В Торжке. Не переживай, там еще остались. Так что, войти можно?

— Входи. Может, ты его все-таки развяжешь?

— Так-то он никуда не денется, но лучше пусть немного помучается. Для профилактики.

— Заходи. Так, Меньшой, а ты чего застыл? Давай на дежурство, хватит тут глаза пучить.

Мы прошли в уже знакомый кабинет, и я положил связанного Митрия на пол, достав кляп.

— Матушка, не губи! — сразу заголосил тот.

— Молчи, иначе опять рот заткну, — пригрозил я.

После чего принялся все подробно рассказывать. Анна старалась слушать внимательно, хотя периодически терла глаза и широко зевала. А когда я закончил, то добавил, намереваясь подытожить монолог:

— На его руках смерть трех людей. И еще непонятно, что с пацаном Степаниды.

— Миша, — посуровела Анна, и по ее тону я понял, что опасался не зря. — Хисты бывают разные, некоторые требуют очень неприятных вещей.

— Анна, три смерти! — поднялся я на ноги.

— Послушай.

— Анна!

— Егерь, да сядь ты уже, — вскочила она, а мою голову проткнул невидимый прут. — Какой ты действительно трудный. У чужан свой мир, со своими законами, обычаями и традициями, а у нас свой.

— И он уйдет безнаказанным? — через боль спросил я, хотя создавалось ощущение, что сейчас голова расколется на две части, как грецкий орех.

— А вот тут нет. Не переживай, ему есть что предъявить. Значит, к тебе приехал этот рубежник, сказал, что его послал Главный Ловчий, так?

Митрий затравленно поглядел на Анну, после чего осторожно кивнул. Так медленно, будто входил в холодную речную воду.

— Иными словами, ты знал, что перед тобой княжий человек?

— Матушка, не губи, бес попутал! — заголосил рубежник.

— Чего? — появилась в дверях нечисть, которая уже сняла ночной колпак.

— Кузьма, ты-то куда? Брысь, — в глазах воеводы блеснули молнии. — Так вот, ты знал, что перед тобой княжий человек и все равно попытался его убить?

Митрий ничего не ответил, тихонько заплакав.

— Зачтем это, как признание, — воевода обернулась ко мне, и боль в голове прошла. — Ты успокоился, Миша? Вот и славно. Завтра поедет твой злодей с ратниками в Тверь. А я ему такое сопроводительное письмо составлю, что мама не горюй. Ты доволен?

— Удовлетворен, — поднялся я на ноги. — Иными словами, если бы он не натравил на меня ночницу…

— Миша, не начинай, пожалуйста! Ночь на дворе, езжай домой, отоспись!

Я кивнул и направился к выходу. Вроде вышло не так уж плохо, но на душе все равно было гадко. Этот рубежный мир нравился мне все меньше.