Казалось, что с нажатием спускового крючка замедлилось само время. По крайней мере, я видел пулю в объятиях дульного пламени и магического всполоха, которая стремительно понеслась по направлению к нечисти. А после будто кто-то отжал кнопку замедленного воспроизведения и все события продолжили разворачиваться с обычной скоростью. Иными словами, чуть быстрее, чем мне хотелось бы.

Я буквально почувствовал, что попал. Не только потому, что никогда не жаловался на зрение. Сегодня я пару часов угробил на попытки «напитать» пулю собственным хистом. Получалось довольно хреновенько, как если бы ты зачем-то хотел намазать на стену солидол в жаркую погоду. Немного, конечно, оставалось на поверхности, но большая часть стекала в никуда.

Однако именно на этих «соплях» все и держалось. Я искренне надеялся, что хиста и выстрела в голову хватит, чтобы укокошить нечисть наглухо. Впрочем, судьба посмеялась надо мной в зажатый кулачок.

Начнем с того, что ночница оказалась чересчур резвой. Меня нельзя назвать снайпером всех времен и народов, но со своего пристрелянного оружия, да с такого расстояния попасть в район переносицы казалось несложной задачей. А вот черта там лысого.

Ночница прежде сидела, словно притаившись, скрючившись. А в момент атаки выстрелила, как пружина, сделавшись больше. Оттого пуля угодила куда-то в район груди, неприятно кольнув мне чуть ниже лопатки. Видимо, таким образом и сработал хист.

Нельзя сказать, что нечисть не заметила огнестрела — еще как заметила. Она сбилась с ритма атаки, сделав несколько шагов вперед, но уже значительно более медленных, и заворочала головой, негодующе рассматривая меня своими черными, как тьма, глазами. Зараза, определила нахождение своего обидчика с первого раза, будто меня подсвечивали всеми цветами радуги. Действительно сильна.

Я меж тем не мог позволить себе тратить время на созерцание этой прекрасной особы и принялся торопливо действовать.

Раз. Нажимаю спусковой крючок и вторая пуля летит вслед за первой. Маленький и послушный свинцовый солдатик смерти. Уже без промысла, что называется, пустой.

Два. Бесцеремонно щупаю хистом волю подчиненной чужанки. Чужой промысел нахожу сразу — он напоминает переплетенную веревку — еще не канат, но и не тонкая бечевка. Делаю из своего хиста нечто вроде ножа и, не экономя сил, обрушиваю его на «веревку».

Связь Вики с Митричем удается разорвать сразу, что, впрочем, стоит мне сильного головокружения и ватных ног. Слишком легко я расстаюсь с промыслом, который так долго заполняет тело. А ведь это только начало.

Три. Вглядываюсь в печать, проверяя, на месте ли она. И к своему облегчению понимаю, что та никуда не делась. Повешенный днем отвратительный бубон словно оплавился и теперь походил спелую сливу. Здорово.

Попасть я не попал. Да и, честно говоря, у меня не было никакой уверенности, что малоимпульсный промежуточный патрон может сыграть решающую роль в этом противостоянии. Если уж зачарованная пуля не убила нечисть, чего ждать от обычной?

Ночница дернулась одновременно с тем, как «Сайга» сказала свое второе слово. По кривой дуге ушла в сторону, чтобы рвануть напрямую ко мне, здраво рассудив, что пока главная угроза ее существованию жива, ни о какой еде речь не идет. Я же набрал в легкие воздуха и заорал, что было мочи.

— Беги! Беги, дура!

Наверное, услышь меня сейчас феминистки всех мастей, разорвали бы на части. Но лично я не понимал, чего еще ждала Вика, которая стояла посреди перекрестка, открыв рот. Может, пряников? Тут был неподалеку комбинат, но исключительно по изготовлению кирпичей. Лично я, как только ночница рванула ко мне, сразу отложил парочку.

А вот после моего крика, Вика наконец всплеснула руками и побежала прочь. Совсем не туда, откуда мы пришли, но лично мне было все равно. Главное, что подальше отсюда.

Ночница же меж тем добралась до нашего укрытия, без всякого труда переступив через густые кусты, и… замерла. Почуяла печать? Скорее всего.

Дело в том, что мой рубежный арсенал был не особо богатым на придумки. Что у меня там? Невод да Порог на крови. Заклинание здесь ничем помочь на могло, а вот печать сработала.

Ведь дом — это понятие весьма условное. Вот и я привязался к фундаменту, мысленно очертив структуру «своего жилища». Там дверь, здесь окна, поодаль присыпанная кирпичной пылью печка. Как говорят риелторы: «Никаких вложений, заезжай и живи».

— А, съела! — необычайно воодушевился Колянстоун, глядя, как ночница ходит вокруг нас, водя сухими длинными пальцами по воздуху. — Смотри, Миша, все выгадывает, то в жопу залезет, то из… звезды выглядывает. Хрен ты нас достанешь, дура. Тупая же все-таки образина.

— Она не тупая, Колясик, — убрал я «Сайгу» и достал купленные сегодня по случаю на местном рынке ножи. Не совсем подходящие для нашего дела, не метательные в полном смысле этого слова, но лучшего варианта в здешних краях не нашлось. — Ночница дверь ищет.

Суть заключалась в том, что дом существовал исключительно в моем воображении. Потому и проникнуть в него можно было, но опираясь как раз на ту придумку, которую я и сделал. Нечисть это то ли поняла, то ли почувствовала, но именно этим она сейчас и занималась. Причем, весьма небезуспешно, пусть и с некоторой грациозностью мима. Разве что страшненького.

Ночница походила на «подснежник». Не тот красивый цветок, проступающий сквозь кромку снега при неожиданно горячих деньках. Я про трупы, которые таковыми стали зимой, но были обнаружены исключительно по весне. Думаю, аналогия с цветами вполне понятная.

Сама она была худая, словно хищные звери растащили мясо с костей, а лицо вместе с тем опухшее, вздувшееся, синюшно-фиолетового оттенка. Вместо губ — антрацитовый провал рта, которым нечисть шумно загребала воздух, глаза темные, почти черные, волосы грязные, спутанные, седого отлива.

Больше всего она напоминала нечто мертвое. Но вместе с тем по странной усмешке судьбы была нечистью. Как мне сказала головешка, такими становились одинокие старухи. Понятное дело, не все, а лишь завистливые и вредные. Такие типичные Шапокляки.

Похороненные близ мест силы, где хиста достаточно, чтобы мертвое создание переродить в это нечто, они поднимались, чтобы творить свое гнусное дело. А именно — приходить в дома к детям и пугать тех до икоты. Зачем все это надо было мирозданию или высшему разуму, который и занимался распределением хиста, — я не знал, и сейчас не особо собирался вдаваться в подобные размышления. Важно лишь то, что эту мерзость надо было остановить.

На лице ночницы появилось странное выражение — нечто вроде внезапной радости. Хотя на беззубой физиономии подобное смотрелось мерзко. Будто обезумевшая от горя и голода старуха нашла прокисший мякиш хлеба.

Нечисть рванула вперед именно в том месте, где и должна находиться «дверь». Она была явно уверена в собственных силах, потому даже сила печати, которая обрушилась на нее, не остановила ночницу. Разве заставила на мгновенье замереть, словно нечисть пропустила крепкую «двоечку» в корпус.

А я тем временем начал действовать. Схватил за лезвие нож, примерился и метнул оружие прямохонько в нечисть. И даже не думал, что судьба будет настолько ко мне благосклонна — попал в плечо.

Ночница недоуменно поглядела на торчащий из руки ножик, а затем с явным неодобрением вытащила его и отшвырнула прочь. Тот упал на мокрую землю, которая жадно чавкнула, поглотив мой единственный шанс на спасение. Я метнул второй, но в душу уже стали закрадываться определенные сомнения.

— Колясик, ты говорил, что на нее железо будет действовать, — скороговоркой бросил я. — А че-то оно не особо действует.

— Доигрался хрен на скрипке, — с досадой произнесла головешка. — Миша, это, похоже, неправильно железо.

— В смысле неправильное? — Я метнул последний, третий нож. — Нержавеющая сталь.

— Вот именно, а обычное железо ржаветь должно. Оттого и силы никакой.

— Замечательно, а где теперь?..

Задать очень важный вопрос я не успел, потому что ночница перестала тупить и сходу влетела в меня, вцепившись холодными пальцами в горло. В лицо дохнуло землей и трупным смрадом. Я даже на минутку поблагодарил судьбу, что нечисть сразу стала меня душить, не позволяя больше вдохнуть этот великолепный аромат. Зараза, ведь и правда сильная.

— Миша, блин, Миша! — крутился, переворачиваясь где-то рядом, Колянстоун.

Я разве что успел дотянуться до ближайшего предмета, который лег в руки. Им оказался обломок кирпича. Именно он и обрушился о голову нечисти, заставив ее отпустить меня. Следующим движение я спихнул ногами ночницу в сторону, перекатившись назад и вскочив на ноги.

— Вот, бл… дела, — вздохнув, ошарашенно произнес я.

Вообще-то материться — это не мое. Но тут, видимо, сработала внезапность всего произошедшего, да и головешка, опять же, все время подавала плохой пример. А дурное дело, как говорится, нехитрое.

Я подобрал какой-то обломок деревяшки, и, чуть пригнувшись, стал отступать. Нечисть, быстро, даже чересчур быстро, оправившись от легкого нокаута, поднялась, буравя меня недобрым взглядом.

Конечно, после уничтожения печати, она лишилась большей части своих сил. Вот только и меня потрепало — само создание печати, технологическое усовершенствование патрона, разрушение связи Митрия с чужанкой (надеюсь, она уже далеко отсюда) — все это бесследно не проходит. Думаю, не произойди вышеперечисленного, мы бы сейчас сражались на равных. А так…

Так я даже не успел замахнуться, когда ночница сделала рывок. Деревяшка отлетела в сторону, а грудь неприятно обожгло — так я познакомился с маникюром нечисти. Следующий удар пришелся наотмашь, почти оглушив. Вот и называй после этого слабый пол слабым.

Ночница опрокинула меня на спину, усевшись верхом, и вновь принялась душить. Наверное, многие мужчины мечтают умереть примерно в такой позе, но, что называется, имелись нюансы. Вот лично мне не хотелось, чтобы последнее, что придется увидеть в жизни, — было это одутловатое лицо.

Одной рукой я пытался сбить замок из пальцев, а второй старался нащупать хоть что-нибудь, способное помочь в противостоянии. И на обоих фронтах терпел неудачу.

— Мыа… Мыа, — раздалось непонятное мычание совсем рядом.

К сожалению, повернуть голову и посмотреть, что там происходит, у меня не было никакой возможности. Да и уродливое лицо передо мной стало расплываться из-за асфиксии. Между тем нащупала что-то волосатое, теплое. Голова работала тяжело, потому я не сразу понял, что это ко мне подкатился Колянстоун.

— Мыа!! — не сдавался он, крутясь на одном месте, что с его нынешней физиологией было сделать довольно непросто.

Моих пальцев коснулось что-то влажно-неприятное. Если бы у меня были силы, то я бы даже возмутился. Колясик опять принялся за свое любимое занятие — облизывание пальцев. Правда, спустя пару секунд кожу неприятно резануло, словно у головешки во рту было еще что-то. Именно это и мешало говорить. Коля, твою мать.

Я, стараясь окончательно не потерять сознание, нащупал неожиданный подгон от рубежника. Что-то вытянутое, П-образной формы, с острыми краями. Параллельные ножки у основания были соединены между собой, а вся поверхность на ощупь представала неровной, изъеденной временем. Но что самое главное, вещица приятно холодила пальцы. А что это значит? Железо!

У меня был только один вариант проверить, поможет ли подарок. Поэтому я, не мудрствуя лукаво, всадил штуковину прямо в спину ночницы. И сработало даже лучше, чем я ожидал.

Начнем с того, что нечисть заорала. Так громко, что, наверное, разбудила всех, кого мы не разбудили прежде. Я даже удивлен, отчего чужане до сих пор не выглянули наружу. Опять хист уберег? Ну, учитывая, что его становилось все меньше, скоро бы мы точно привлекли ненужное внимание.

Следующей частью концертной программы стало «освобождение Михаила из цепких лап смерти». Потому что ночница отпрянула прочь, извиваясь подобно ужу, в которого воткнули прут.

— Жжет! Жжет! Жжет! — торопливо повторяла она низким, замогильным голосом.

Ого, так ты, подруга дней моих суровых, значит еще и разговариваешь? Хотя чего я удивляюсь, разумная нечисть, похожая на человека, все логично.

— А ты чего хотела? — с радостью произнес Колянстоун. — И на жопу с резьбой можно найти хер с винтом. Ой, Миша, извини. Ты как сам?

— Нормально, — присел я на задницу, проведу рукой по мокрой грязной голове. — Я же говорил, меня очень трудно убить.

— Разве говорил?

— Ну, может не тебе, а Вите, уже и не помню.

— А я там валюясь возле разрушенной печки, гляжу, скоба. Железная, как в старину выковывали. Ну я и смекнул, что к чему…

Собственно, я уже и сам рассмотрел оружие, точнее орудие, с помощью которого я освободился из лап ночницы. Аккурат между лопаток нечисти торчала потемневшая и изъеденная ржой скоба. Не очень большая, не та, которую используют для скрепления балок, скорее для ремонта телеги или чтобы удерживать угол сундука. Как она вообще оказалась здесь? Видимо, кусок дерева вместе со скобой кинули в печку, чтобы отопить дом. Расточительство и невнимательность, которые, в свою очередь, явились моим спасением.

Что мне пришлось по душе еще больше, железо стало причиной незаживающей раны, через которую вместе с темной густой кровью, вытекал хист. Промысел нечисти пытался закрыть рану, вот только это у него никак не получалось. Ночница продолжала крутиться на месте и слабела, слабела.

Я вытащил «Сайгу», теперь уже окончательно придя в себя, и, дождавшись удачного момента, со всей силы рубанул прикладом ночницу по голове. Та свалилась, почти не трепыхаясь, но все еще живая. А после я подошел и вытащил то, что причиняло ей такую боль — железную скобу из спины.

Забавно, что хист даже у находившейся без сознания нечисти работал на полную. Рана меньше чем за десять секунд затянулась окончательно, хотя самое страшное уже случилось — хиста в ночнице осталось совсем немного. Еще недавно она могла бы схарчить меня за ужином, но после разрушения печати и железного подарка от головешки как-то вся подрастратилась.

— Делать чего будем, Миша? — тут же, пусть и не без труда, подкатился ко мне Колянстоун. — С одной стороны жалко дуру, ее рубежник подчинил. Сама бы она в жизни человека не загубила. Мучить, пугать до усрачки, это сколько влезет, а так…

— Давно ты стал адвокатом дьявола? — рассматривал я неровную скобу в руках.

— Да я так, просто, — смутилась головешка.

— Рубежник, помоги, — очнулась ночница, быстро оценив ситуацию, — освободи путы и уйду. Не вернусь никогда. Отпусти, ты же добрый.

Я поглядел на «путы» — по сути, толстую нитку, натянутую на ногу. Вот только рубежником надета, рубежником и снята должна быть. Это мне все тоже Колясик разъяснил.

— Добрый, — кивнул я, проглатывая невесть откуда взявшийся комок. — Оттого и так паршиво.

Скоба вошла ровно в висок, успокаивая ночницу навсегда. В былое время я бы действительно отпустил. Тем более после того, как узнал назначение своего хиста — помогать нечисти. И разве не нуждалась ночница в помощи? Думаю, ей она требовалась, как никому другому.

Вот только была тут еще одна правда. Та самая, о которой обмолвился невзначай Колясик. Собаку, которая бросилась на человека, усыпляют. Потому что она уже знает вкус крови и теперь у нее нет никаких границ. Под влиянием рубежника ночница уже загубила несколько женщин, оттого и стала такой сильной. Из-за вкуса человеческой жизни она бросилась на меня, не раздумывая ни секунды.

Отпускать ее сейчас, проявлять доброту, значило бы обрекать чужан на новые жертвы. И как бы жалко эту несчастную нечисть ни было, пришлось выбирать меньшее из зол.

Смерть ночницы я почувствовал сразу — резким ожогом в груди, а после конвульсией во всем теле. Пришел я в себя, ощущая легкую расслабленность и понимая, что лежу спиной в луже. В который уже раз за вечер? Третий или четвертый? Вот только если предыдущий рубец принес небывалую эйфорию, от нынешнего будто оставался неприятный привкус во рту.

Запоздало я вспомнил, что есть два способа становиться сильнее — либо через потакание хисту, либо через убийства тех, в ком этого хиста тоже достаточно.

— Это правильно, Миша, правильно. Рубежнику рубежное, а нечисти нечистовое. Разные у нас дороги…

— Помолчи, — сказал я ему, тяжело поднимаясь на ноги.

Опять появилось неприятное ощущение тесного, чужого тела. Впрочем, оно было не таким дискомфортным, как в прошлый раз. Я снова посмотрел на мертвую нечисть, тяжело вздохнул и поднял ближайший кирпич.

— Коля, что там надо рисовать, чтобы хист придавить?

— О, щас скажу…

Под неусыпным контролем головешки, мы проводили ночницу в последний путь. Конечно, рубежник говорил, что нечисти могила не нужна, тело само быстро разложится, но я так, прямо руками, выкопал в мокрой земле небольшое углубление, куда свалил убитую. А после придавил кирпичом с руной. Не очень долговечно, но ей на сорок дней хватит.

— И что теперь, Миша?

— Пойдем со стариком побеседуем. Страсть как хочу с ним поговорить.

— Пойдем, — как-то очень легко согласился Колянстоун, явно смотря на меня с некоторой опаской. — Матерый ты становишься, Миша. Прям как волк-одиночка.

Я пожевал губу, вспоминая слова из какого-то старого сериала.

— И не волк, Коля, а санитар леса.