Если бы у выражения «Не в своей тарелке», был постер, то на нем оказался бы изображен я. Потому что вот к чему я сегодня не был готов, так это к присутствию на мероприятиях такого рода.

К сожалению, чем старше ты становишься, тем чаще приходится бывать именно на поминках, а никак не на свадьбах. Учитывая, что как бы многие ни считали полицейских негодяями, они действительно рискуют своей жизнью. И не всегда выигрывают. Поэтому в похоронах я имел довольно обширный опыт.

Обиднее всего, когда умирали молодые, еще полные сил и желания жить люди. К сожалению, сегодня был именно такой случай. С фотографии на комоде на меня смотрела вполне молодая, лет тридцати, женщина, с волосами до плеч и грустной полуулыбкой. Такой бы жить и жить, вот только черная лента в правом нижнем углу упрямо твердила, что это навсегда и обратной дороги нет.

Я, который едва смог проглотить пару ложек кутьи, все не сводил взгляда с фотографии, пока вокруг жалобились старухи в духе «Эх, Мариночка, какая молоденькая была», «Как же теперь Васька», «Хорошо, мать не дожила». Атмосфера была настолько гнетущая, что у меня даже голова разболелась.

Митрий, словно получавший странное извращенное наслаждение от моего дискомфорта, наконец поднялся, махнул рукой кому-то из стариков и потянул меня за собой на улицу.

И только здесь оцепенение наконец спало, свежий воздух сбросил поминочно-кликушный морок. Я вдыхал ароматы трав, дерева и слабый отголоски воска от свечей и все никак не мог надышаться. Странное ощущение, мне казалось, что после всего пережитого я перестал быть таким чувствительным.

— Видел? — спросил рубежник, заглядывая мне в глаза. Ему будто бы и ответ не был нужен, он все собирался увидеть во взгляде.

— Странный ты метод выбрал для того, чтобы позадавать риторические вопросы.

— Я просто хотел, чтобы ты прочувствовал.

— С этим ты справился. Так что по делу скажешь?

— А чего тут говорить? — пожал плечами Митрий. — Тварь опасная и непредсказуемая. С буками вроде все понятно, они по домам прячутся, потому что пусть сами страхом питаются, а всего боятся. А этот прямо на улицах появляется. Всегда в разных местах. И не поймешь, чего от него ожидать.

— Ты говоришь, что уже три жертвы. Как он убивает?

— Говорю же, пугает до смерти. Я в эти делах не патологоанатом, точно тебе не скажу, как правильно все назвать. Знаю лишь, что сердце у них остановилось. И лица такие…

Митрий не договорил, словно у него слова застряли в горле. Но я и так все понял. Этот рубежник слишком близко принимал все к сердцу. Наверное, потому так мне и нравился, я как-то стал привыкать к тому, что к чужанам относятся как к людям второго сорта. Однако сейчас было не время для проявления лучших человеческих чувств, поэтому я включил опера.

— Что общего у всех жертв?

— Да что общего? — пожал плечами рубежник. — Сходу не скажешь. Будто бы и ничего. Марина в магазине местном работала, Лидия швеей, а Степанида и вовсе пенсионерка. Ничего вроде общего.

— Все они женщины, — подытожил я. — Одинокие?

— Марина с Лидией в разводе были, Степанида вдова. А это ты как понял?

— Сам говоришь, буки всего боятся. Думаю, и этому понадобилось много времени, чтобы созреть до первой жертвы. Он вроде серийника, только из мира нечисти. Я даже могу угадать, кто был первой. Та самая Степанида, ведь она была старше всех, так?

Митрий утвердительно кивнул, все свое недоумение выразив в коротком вопросе:

— А как?..

— Пожилая одинокая пенсионерка, можно сказать, самая незащищенная из всех. Лидия, наверное, была уже помоложе, а Марине, — я тяжело вздохнул, поглядев в сторону дома, — и тридцати не было.

— Говоришь, будто был тут, — почему-то неодобрительно буркнул Митрий, будто обиделся на то, что я слишком быстро все «прочитал».

— С каждым преступлением бука становится все более дерзким, чувствует свою безнаказанность. Думаю, довольно скоро ему станет уже без разницы, кого убивать. Тогда и поймать его станет намного проще.

Я перехватил возмущенный взгляд старика и поспешил ответить:

— Но доводить мы до этого, конечно, не будем. Митрий, мне надо посмотреть места, где все произошло. Лучше всего последнее, где могли остаться хоть какие-то следы.

— Да это запросто, — легко согласился рубежник. — Пусть и без толку. Мы там уже все обшарили, не нашли ничего.

— И все же, — настоял я. — У меня есть одно неожиданное средство.

— Как знаешь. Пойдем.

Пока мы в полном молчании брели по Торжку, который после новых вводных будто бы стал еще мрачнее, я размышлял над своим положением.

Знал ли Ловчий, что здесь окажется такой замес, или я опять стал жертвой стечения обстоятельств? Был бы чуть параноидальнее, решил бы, что он хочет попросту от меня избавиться. Однако после всех сложных телодвижений Шиги отправить меня сюда и, считай, потерять хист, который был ему нужен… ну не знаю.

Ясно лишь одно — надо найти способ избавиться от тлетворного влияния Главного Ловчего, потому что быть марионеткой в чужих руках хотелось мне все меньше. Сейчас бы лежать дома и следить за попытками жиртреста обнести кладовую, а не это все.

— Здесь, — неожиданно остановились мы посреди дороги.

Я осмотрелся перекресток, где сходилось сразу четыре пути: главная асфальтированная дорога и проселочная, ведущая в частный сектор.

Место не сказать чтобы очень уж оживленное, но и глухоманью его не назовешь. Вот даже сейчас, пока мы стояли, проехала пара машин. Учитывая наличие густых кустов мальвы и полыни, и оставленного дома поодаль с заколоченными ставнями, спрятаться и поджидать жертву здесь можно было без особого труда.

Что до следов, то я, конечно, погорячился. С точки зрения оперской науки что-то здесь делать было бесполезно, все давно затоптали.

— Значит, здесь нашли Марину? — поинтересовался я.

— Все так. Вон там ее нашли, у самого края, — указал Митрий на обочину. — Но и остальные на перекрестках. Сам понимаешь почему — хитрый гад.

Что в нем такого хитрого, я, конечно же, не понял, но у меня был под рукой универсальный помощник. Чем я и собирался воспользоваться.

— Митрий, ты только не пугайся, — предупредил я.

— Чего? — спросил он.

Но вместо ответа я уже достал со Слова Колянстоуна. Впрочем, в полной мере удивить рубежника не смог, потому что он проявил любопытство, вот только крайне нездоровое.

— О, баламошка, — скривился Митрий, словно его заставили съесть лимон и одновременно с этим дали по причинному месту коленом. В общем, он испытал массу эмоций, только исключительно негативных.

— О, здорово, старый хрыч. Я думал, ты уж помер давно. Получается, теперь в Торжке обитаешь? И чего, все трясешь своими двумя рубцами… А, нет, еще одним обзавелся на старости лет. Не вытерпел, таки да?

— А ты… ты… гад, — не смог должным образом парировать рубежник.

— Не пел давно и спел говно, — фыркнула головешка. — Ты бы хоть готовился, тренировался. Хотя чего я говорю, в оскорблениях кроме таланта нужны импровизация и ум. Правильно говорят, что часто старость приходит одна, без мудрости.

— Так, брэйк! — решил вмешаться я. — Я понимаю, что вы давно знакомы и явно питаете друг к другу теплые чувства, но мы здесь занимаемся одним важным делом.

— Каким делом? — удивилась головешка. — Я на этой неделе совершенно свободен. Могу хоть до вечера этого старого хрыча письками закидывать.

Митрич уже открыл было рот, чтобы ответить, но я торопливо заговорил:

— Колясик, вводные такие. Тут один бука с ума сошел, начал чужан до смерти пугать.

— О какой молодец, — удивленно заметил Колянстоун. — Решил, засранец, значит, хист себе поднять. Его мочить надо, пока не поздно. А то если сильным станет, начнет и рубежников местных валить. Они же тут так, моча на киселе, одно название. Митрий у них самый заводила, его давно обидели, всех… скребли, его не видели.

Я снова успел сказать первым, потому что Митрий явно опешил от такой наглости. Думаю, оставь эту парочку наедине, началась полноценная война. И учитывая отсутствия определенных частей тела, едва ли бы Колясик в ней победил.

— Ты мне объясни вот что, в чужанах же промысла нет, какой ему с этого прок?

— Ты, Миша, не прав. В каждом есть хист, просто по сравнению с нами в чужанах его действительно кот наплакал. Но ведь дело не в этом. У каждого есть какое-то предназначение, от которого он становится лучше. Умнее, сильнее и так далее. Просто у рубежников и нечисти это выражено более ярко. Понимаешь?

— Это ясно. Рубежники растут в рубцах, когда делают то, что хочет хист.

— Так думаешь у остальных как-то по-другому? Порой есть такая нечисть, что на нее смотреть страшно, не то чтобы силой мериться. А все потому, что следуют своему предназначению. Буки питаются страхом. Да только разве многому наешься с детских слез? А вот до смерти кого запугать, дело другое. Думается мне, наш злодей уже поднял рубец, если не больше. Решил, что называется, потихоньку, помаленьку, отодрать всю деревеньку. Тут еще такое дело, Миша…

— Ну? — нетерпеливо спросил я.

— Он теперь настоящей силы попробовал и вряд ли остановится. Это как собака. Если на человека напала, то все, каюк, надо усыплять.

— Это я и без тебя понял, поэтому за помощью и обратился. Давай…

— Миша, ты вот женись, тебе жена и будет давать. Так давать, что сломается кровать.

Сказал Колянстоун это беззлобно, явно не пытаясь помериться со мной причиндалами. И заметив, что эффект вышел довольно негативный, поторопился объяснить:

— Бука не идиот. Ты смотри, где нападает, на перекрестке. Да еще на заброшенном каком, а людном. Место проходное, тут следы от хиста долго не задерживаются. На перекрестках обычно всякая мерзость и происходит.

— И что делать? — поинтересовался я.

— Сухари сушить. Ну ладно, если ты очень настаиваешь, я могу попробовать. Только это дохлый номер. Подай какой-нибудь камень.

Я подобрал первую попавшуюся гальку и засунул в рот Колянстоуну. Тот с видом сомелье секунды три попричмокивал, а затем даже как-то слишком поспешно выплюнул камень и стал плеваться.

— Миша, вот у тебя вечно так. То хрен короткий, то рубаха длинная.

— В смысле,

— Я к тому, что ты такой молодец, что…

Он явно собирался сделать меня главным героем своей очередной поговорки, но быстро поразмыслил о последствиях и не стал. Это правильно, я не Митрий, терпеть не буду.

— Ты не видишь, что у них тут до сих пор лошади ходят? Поел говна за спасибо. Короче, не найдем мы ничего.

— Как был бесполезным балбесом, так и остался, — прокомментировал картину Митрий, который будто бы определенное время тоже надеялся на какой-то прорыв в расследовании.

Впрочем, выглядел он вполне довольным. Видимо, промашка Колянстоуна старику очень даже понравилась.

— Ну чего решил-то, Ловчий?

— Я не Ловчий, — на автомате ответил я. — Карта нужна и… надо подумать.

— Ага, ты бы, старый, хоть расстарался, к тебе люди важные приехали, а ты только ворчишь, — не стал скромничать Колянстоун. — На голодный желудок и думается хуже.

— Так твой хозяин уже на поминках наелся.

— Какой еще хозяин? Какой хозяин? Возмутился Колянстоун. — Я его напарник, понял? Да мы с Мишей такие дела делаем, что твоей старой заднице и не снились!

Я не стал спрашивать, что может сниться старой заднице. И вообще, почему именно этой части тела. К тому же, Митрий, видимо, и сам решил, что сделал определенную промашку в плане гостеприимства.

— Давайте до меня дойдем, хоть действительно чаем вас напою.

— Митрий, а карта у тебя есть?

— У меня как в Греции, — ответил старик. — Все есть. И даже больше.

Если бы я увидел домик старика без каких-либо вводных данных, то прошел бы мимо. Скособоченная избушка ничем не выделялась среди своих товарок. Скажу больше, выглядела чуть хуже прочих — фасад выцвел, ставни покосились, калитка просела, окна уже и забыли, когда их в последний раз мыли.

Зато стоило нам войти внутрь, как Митрий строго заметил.

— Обувь только снимайте, — затем поглядел на головешку, после на меня. — В смысле, только ты снимай.

— Чего, старый, просто так в дом пустишь? — не удержался Колянстоун. — Даже слова никакие с нас не спросишь?

Я только сейчас вспомнил, что головешка пусть и неполноценный, но рубежник. И я сам пригласил его в дом без всяких дополнительных условий. Конечно, он делами заслужил определенное доверие, но предосторожность бы не помешала.

— Какие мне с вас слова брать? — махнул рукой Митрий. — Это те, у кого богатства какие или хист особливый, опасаются. А я не нужен никому, да и отбоялся свое. За стол садитесь.

Я осторожно коснулся липкой клеенки. Убирались здесь примерно тогда же, когда у Колянстоуна было тело. Если честно, мне казалось, что и снятие обуви здесь было излишним. Хотя, может, именно так здешние полы и подметались, с помощью носков случайных гостей?

— Щас чай будет, — ставил уже на плиту старик чайник, заодно вытаскивая жестяную кружку.

— Митрий, нам бы карту, — попросил я.

— Сначала почаевничаем, а потом уже о делах, — решительно ответил старик.

Меньше всего мне хотелось пить чай из этих сомнительного вида бокалов, однако делать нечего, против хозяина не попрешь. Пришлось терпеливо ждать, когда старик закончит китайские чайные церемонии.

— Вот, сахар кусковой и сухари, больше у меня нет ничего, — наконец разлил Митрий темную жидкость по пузатым бокалам с отколотыми краями и поставил передо мной. — Огрызку твоему не предлагаю.

— Я сам по себе! — снова завопил Колянстоун.

Старик улыбнулся. Он понял, что нашел болевую точку головешки, и что-то мне подсказывало, что и дальше будет давить на нее.

— Митрий, карта, — напомнил я.

— Щас, щас. Ты пока чай пей, он у меня вкусный.

Что самое удивительное, напиток действительно оказался неплохим. По мне, чуть крепче, чем следовало, на грани между чаем и чифиром, однако именно сейчас казалось, это именно то, что нужно.

— Вот, — положил перед нами огромную разноцветную карту старик.

Я лишь заметил внизу приписку: «Отпечатано в типографии г. Тверь, в 1987 г.». Хотя едва ли это имело какое-то значение — сомневаюсь, что с тех пор что-то решительно изменилось.

— Вот здесь этот гад Мариночку убил, — старик положил на нужное место кусок сахара. — Вот тут Лидию, а тут, стало быть…

Я смотрел на три белых кубика, размышляя над увиденным. Ну, что сказать, все действительно произошло на перекрестках, примерно в одном районе. Но тут все проще, Торжок — он в целом маленький.

— Смотри, Митрий, вот здесь и здесь перекрестки. Судя по дорогам, более людные, но в одном и том же районе. Так что они нам подойдут. Здесь и устроим засаду.

— И сколько ты ждать собрался? — почесал макушку Митрий. — Там смотри какое дело, когда он Степаниду убил, целых два месяца прошло. Мы тогда решили, что это вроде как случайность. Затеи Лиду. Тогда, почитай, месяц минул. А уже перед Лидией и Мариной — недели три. После смерти Мариночки всего ничего прошло. Сегодня девятый день. Я уже тогда и стал трубить, в Тверь писать, что у нас здесь вон что происходит.

Я кивнул, понимая, о чем идет речь. Пусть бука и сокращал количество времени между выходами на охоту, но отрезок все равно оставался внушительным. А ждать неделю в мои планы не входило. Если я пропаду с радаров на такой срок, то моя дочурка явно не сможет сидеть сложа руки и ломанется решать проблемы в одиночку. Иными словами, наворотит дел.

— Мы будем знать, когда и где появится.

— Это каким образом? — нахмурился старик, будто подозревая, что мой вариант решения проблемы ему не понравится.

— Скажи, Митрий, у тебя есть на примете одинокая женщина лет тридцати?