Экипаж качнуло на ухабе. Я приоткрыл шторку, впуская в салон серый свет осеннего дня. Город остался позади — теперь тянулись пустые поля, редкие перелески, и на горизонте уже проступали очертания поместья Виатов.

Герман. Единственный, кто не боялся меня. Единственный, кто видел во мне не Лорда Демонов, не Хранителя Покоя Седды, а просто — Рида. Друга. Брата, которого я выбрал сам.

Экипаж остановился. Я вышел на гравийную дорожку, усыпанную жёлтыми листьями. Они шуршали под ногами, когда я шёл к дому. Серый, массивный особняк, сложенный из грубого камня, с узкими окнами и высокой крышей. Герман не любил роскошь. Он любил уют. Дом должен был быть домом, а не дворцом.

Мажордом — старый квард с седой бородой — встретил меня на пороге.

— Ваша светлость. Лорд Герман ждёт вас в кабинете.

— Не докладывай, — ответил я. — Это неофициальный визит.

Квард поклонился и отступил. Я вошёл.

-

Кабинет Германа выглядел так же, как и всегда — беспорядок, который он называл «творческим хаосом». Свитки, карты, книги — всё лежало не на своих местах. На столе — недопитый бокал, рядом — пустая бутылка. Рябиновка. Его любимая.

Сам Герман стоял у зеркала, пытаясь привести себя в порядок. Его рубашка была расстёгнута до середины груди, на шее темнели следы от чьих-то когтей — или ногтей. Плечи были покрыты красными царапинами. Волосы мокрые, растрёпанные, как после душа.

— Раннее утро, — сказал я, прислоняясь к дверному косяку, — а ты уже на ногах. И один. Что случилось, Гер? Спрятал своих прелестниц?

Он обернулся. На его губах — улыбка, но в глазах — усталость. Он не спал всю ночь. И не из-за девушек.

— Издеваешься, Ваша Светлость? — ответил он, поднимая бровь. — Знакомить тебя с красотками — себя обделять. Кто отбил у меня молодую рыжую козочку?

Я фыркнул.

— Вот только не надо мне рассказывать, что ты расстроился. Я видел, как ты смотрел на неё. Как на ужин.

Он засмеялся — громко, искренне, по-мальчишески. Его смех всё ещё был таким же, как в детстве — звонким, открытым, незащищённым. Я почти завидовал ему. Почти.

— Садись, — сказал он, кивая на кресло. — Я сейчас.

Он исчез в гардеробной, а я остался стоять у окна. Дождь начинался — мелкий, колючий. Капли стекали по стеклу, и я смотрел на них, думая о том, что сказать ему. О Стифах. О Салитаре. О том, что я уезжаю.

— Рид.

Герман вышел. Он уже переоделся — тёмная рубашка, камзол, без привычного барства. Он подошёл ко мне, встал рядом, тоже глядя на дождь.

— Ты выглядишь так, будто нёс весь мир на плечах, — сказал он тихо. — Давай. Рассказывай.

Я повернулся к нему. Смотрю в глаза — единственные глаза, которые не отводят взгляд.

— Они мертвы, Гер. Все. Стифы. Весь род.

Он не удивился. Я знал, что он знал. Но теперь я сказал это вслух. И стало легче. Только чуть-чуть.

— Я знаю, — сказал он. — Я получил письмо ещё вчера. Я хотел написать тебе, но не знал, как. Что сказать.

— Скажи, что ты поедешь со мной.

Он повернулся ко мне. В его глазах — не вопрос, не сомнение. Только — тихое согласие.

— Куда?

— В Туманные Земли. Я должен увидеть. Понять. Найти того, кто это сделал.

Он кивнул.

— Я с тобой. Но сначала — завтрак. Фангус прибьёт нас обоих, если мы уйдём голодными.

Я улыбнулся — впервые за долгое время. По-настоящему.

— Он всё ещё угрожает жареной жабой?

— Каждое утро.

Мы спустились в малую столовую. За окном — серая осень, дождь, ветер. Внутри — камин, тепло, и тихое шипение саламандры, прильнувшей к раскалённым углям. Фангус уже ждал нас у стола, неся поднос с яйцами, хлебом и сыром. Его лицо, как всегда, было невозмутимым.

— Фангус, — сказал Герман, садясь за стол, — ты просто чудо.

— Знаю, — ответил квард, и поставил на стол тарелки. — Ешьте. Вы оба выглядите так, будто только что вышли из могилы.

Я не стал спорить. Я взял хлеб, отломил кусок, положил сыр. Ел молча, слушая, как Герман рассказывает о последних новостях — о том, что в степи появились странные существа, о том, что люди боятся выходить из домов после заката. О том, что мир меняется. И мы не знаем, как его спасти.

— Ты связался с дедом? — спросил я.

Герман отодвинул тарелку. В его глазах мелькнула тень.

— Да. Он говорит, что у них всё спокойно. Но я не верю. Он скрывает что-то. Я знаю его.

Я посмотрел на него. Его лицо — в морщинах напряжения, в тени усталости. Он был молод, но казался старым. Как и я.

— Что случилось в тот день? — спросил я. — Ты никогда не рассказывал.

Он молчал долго. Потом медленно поднял голову.

— Я был глупцом, Рид. Я думал, что смогу доказать отцу, что я достоин. Что я сильный. Что он не ошибся, когда решил, что я стану лучшим воином рода. Я прыгнул с моста.

Он смотрел в никуда — в то, что он видел только сам.

— Я хотел доказать, что не боюсь. Что я — истинный Стиф. Что я достоин крыльев. Я прыгнул, чтобы показать, что я могу. А вместо этого — сломал позвоночник.

Я молчал. Я знал эту историю. Но никогда — в его исполнении.

— Отец не пришёл, — сказал он. — Узнал, что я травмирован, — и отвернулся. Сказал: «Такой не нужен». Мать плакала. Дед носил меня на руках. А отец… он просто ушёл. И больше не возвращался.

Он поднял глаза на меня. В них — не боль, не гнев. Только — ровная, усталая печаль.

— Я выбрал тебя, Рид. Потому что ты был таким же. Одиноким. Сломанным. Но способным на большее.

Я положил руку ему на плечо.

— Мы не одни, — сказал я. — Никогда не были.

Он улыбнулся. Слабо, но искренне.

— Я знаю.

-

Мы вышли из дома. Дождь стих. Ветер сорвал несколько листьев, и они закружились у наших ног. Я смотрел на горизонт — там, где смутно проступали очертания гор.

— Когда выступаем? — спросил Герман.

— Завтра. На рассвете.

— Я буду готов.

Я кивнул. И мы пошли по мокрой дорожке, не говоря ни слова. Потому что всё уже было сказано.